ХРОНИКА ВОЙНЫ

УЧАСТНИКИ ВОЙНЫ

БИБЛИОТЕКА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

Родственные проекты:

ПОРТАЛ XPOHOC

ФОРУМ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ОТ НИКОЛАЯ ДО НИКОЛАЯ

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

РЕПРЕССИРОВАННОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Е.Б. Мирзоев

С.Н. Глинка против наполеоновской Франции

У истоков консервативно-националистической идеологии в России

Глава 1

Формирование общественно-политических взглядов С.Н. Глинки. Цели издания «Русского Вестника»

Имя С.Н. Глинки было обязано своей популярностью в первую очередь журналу «Русский Вестник». Поэтому неудивительно, что большинство авторов, писавших о нем, ограничивались характеристикой его публицистической позиции, рассмотрением материалов журнала. Такой подход не позволял объяснить истоки общественных взглядов публициста. Л.Н. Киселева уделила особое внимание вопросу о формировании взглядов С.Н. Глинки в годы его пребывания в стенах Кадетского корпуса[1]. Чтобы проследить истоки патриотических и консервативных взглядов публициста, можно пойти еще дальше и обратиться к раннему детству С.Н. Глинки, красочно описанному в его собственных «Записках»[2]. Жанр мемуаров отличается ярко выраженной субъективностью. Однако, искажая внешнюю картину жизни, отраженную в воспоминаниях, мемуары отображают восприятие этой жизни автором сочинения. Это восприятие в воспоминаниях также искажено, особенно если описываемые события и время написания мемуаров разделяет большой срок. В «Записках» С.Н. Глинки (написанных им уже на склоне лет) можно ожидать найти не только отражение его детских впечатлений, но и того, что автор мемуаров стремился преподнести читателю как детские воспоминания, сознательно и неосознанно искажая их. Но яркая картина детских лет жизни в «Записках» С.Н. Глинки дает возможность оценивать ее саму по себе, пусть и с поправкой на позднейшую авторскую интерпретацию.

Ключевое слово, которым можно охарактеризовать атмосферу детского воспитания С.Н. Глинки, описанную в его «Записках» – патриархальность. Представляется важным, что сам автор мемуаров явно стремился подчеркнуть эту особенность быта и нравов, окружавших его в детские годы. В данном случае у нас есть основания заподозрить Сергея Николаевича в излишнем увлечении этой темой, в идеализации патриархального быта в поместье. Но сам патриархальный характер многих черт быта и отношений, окружавших его в детстве очевиден и, добавим, для той эпохи вполне типичен.

Рисунок 1. С.Н. Глинка. Портрет работы В.П. Лангера

С.Н. Глинка родился в старинной дворянской семье Глинок, в отцовском имении в Духовском (Духовщинском уезде) Смоленской губернии в селе Сутоки. Здесь он провел свои ранние годы жизни, так же как и его брат – Федор Николаевич Глинка, впоследствии известный поэт и декабрист. Отец С.Н. Глинки, выйдя в отставку, поселился в деревне и, по утверждению сына, «сделался примерным хозяином». В мемуарах подчеркивается простота его деревенской жизни, близость ее уклада к жизни крестьян: «Он жил без спеси и чванства в мире с самим собою и со всеми». Отмечается, что «у него было все свое, и это все в чистом виде он оставил по себе»[3]. С.Н. Глинка вспоминал, что отец «при житье незатейливом был добрым помещиком» и далее пояснял: «готовая к помощи рука его сзывала бедных соседей к участию в избытках его»[4]. Перед нами самый общий портрет «доброго помещика». Нет сомнения, что упоминая о «спеси и чванстве», автор имел в виду пороки светского общества, которые не коснулись отца С.Н. Глинки. По утверждению автора мемуаров, его отец отличался умеренностью, скромностью, хозяйственностью, участием и милосердием к соседям.

Тенденция к идеализации проявилась и в портрете остальных родственников С.Н. Глинки. О матери в мемуарах говорится как об истинной христианке и примерной хозяйке: «душевная набожность переносила мысль ее в мир духовный», «с страдальцами делилась слезами, а с бедными тем, что Бог послал в избытках домашних. Была она и примерною хозяйкою»[5]. В том же духе публицист отзывался о своей бабке: «Ее сердце, ее христианская любовь научила меня всех любить и всем желать добра». По отношению к своим крепостным Глинки, согласно «Запискам», были скорее покровителями, чем строгими хозяевами. Автор мемуаров обращал внимание на патерналистические отношения его бабки с крестьянами. Она проявляла живое участие в хозяйственной жизни своих крестьян, а те обращались к ней за помощью, например, за лекарством[6]. Патриархальные мотивы звучат и в воспоминаниях о прадеде С.Н. Глинки: он «был разумным патриархом родных, другом бедных, примирителем соседей по спорам поземельным, посаженным отцом, восприемником»[7].

С первых же страниц «Записок» С.Н. Глинки перед читателем раскрываются картины традиционного быта провинциального дворянского семейства, для которого, по утверждению автора, было характерно «тесное сближение с крестьянами в образе жизни»[8]. В мемуарах рассказывалось об изобилии продуктов сельского труда, царившем у них на столе. Автор вспоминал о том, как он играл вместе с дворовыми детьми, как его родственники ходили на охоту вместе со своими крестьянами: «Помещики в забавах своих часто уравнивались с крестьянами»[9]. В мемуарах подчеркивалась простота быта в родовом поместье: «Кроме губернского мундира, будничная и праздничная почти вся была домашнего изделия»[10]. С.Н. Глинка писал об отсутствии радикальных отличий в быту между помещиками Глинками и их крестьянами: «Алчная роскошь не отделяла еще тогда резкими чертами помещиков от почтенных питателей рода человеческого»[11]. Спокойная, размеренная жизнь в поместье приобретала в «Записках» идеалистический оттенок: «Казалось, что и сама природа спешила одарить за то, что с нею жили и ближе и дружнее»[12].

В приведенном выше описании мемуаристом быта своего родового поместья отчетливо сквозят черты его позднейшего просветительского мировоззрения. Картины счастливого детства на лоне природы отчасти напоминают некую пастораль. Автор воспоминаний сближал свои детские впечатления с руссоистским идеалом единения с «натурой». В то же время в сознании самого автора детские воспоминания были проникнуты сладким ароматом «старинного» быта его предков, который он еще успел вкусить. Автор «Записок» жил в детстве в атмосфере глубоко традиционных отношений, царивших в окружавшем его провинциальном, сельском обществе. Нетрудно заметить, что в мемуарах С.Н. Глинки положительно оценивались и идеализировались традиционные черты быта поместья, включая отеческо-покровительственное отношение к крепостным со стороны помещиков. Принимая во внимание то обстоятельство, что автор мемуаров мог сознательно «создать» атмосферу старины в своих «Записках», можно, однако, говорить лишь о степени искажения, преувеличения и т.п. В целом же традиционность и патриархальность жизненного уклада имения Глинок едва ли могут быть поставлены под сомнение. Простой и традиционный быт отцовского имения подвергся идеализации в сознании С.Н. Глинки. Поэтому не случайно, что позднее патриархальная сельская идиллия русской провинции стала одной из главных тем «Русского Вестника».

Самое яркое впечатление детства сочинителя мемуаров – это посещение его малой родины императрицей. Екатерина II в сопровождении П.А. Румянцева посетила имение Глинок. Любопытно, что даже описание визита императрицы в передаче С.Н. Глинки приобретало патриархальный оттенок. Пока крестьяне водили вокруг хороводы, Екатерина, по словам мемуариста, спрашивала их: «Довольны ли они своим помещиком?», – на что те отвечали: «Довольны, матушка-царица, довольны! Он нам отец!» В памяти С.Н. Глинки запечатлелись мгновения, когда его малолетний брат сидел на коленях у государыни: «Вижу теперь, как она, нежная матерь отечества, посадила его на колени, вижу, как брат играл ее орденскою лентою»[13]. Здесь же монархиня собственноручно записала будущего издателя «Русского Вестника» вместе с братом в Кадетский корпус в столице. Чувствовавшим себя обласканными провинциальным помещикам поведение Екатерины II казалось проявлением живого участия к ним «нежной матери отечества». То, какой предстала в детстве перед С.Н. Глинкой императрица, усиливало патриархальные, патерналистические черты его мировоззрения, расширяя их до вершин верховной власти. Уже в тот период закладывалась основа мировосприятия С.Н. Глинки, на которую позднее наслаивались его общественно-политические взгляды.

Эти взгляды он в значительной степени сформировал в период обучения в Кадетском корпусе. Этот этап формирования мировоззрения издателя «Русского Вестника» уже был проанализирован в специальной работе Л.Н. Киселевой[14], поэтому мы остановимся на нем кратко. То, насколько значителен был этот жизненный этап в сознании самого публициста, можно судить по его признанию в мемуарах, где он иронично писал о себе: «старинный кадет, мечтатель отжившего XVIII столетия»[15]. Директор корпуса в 1786–1794 гг. граф Ф.А. Ангальт был последователем идей французских философов-просветителей. Устав корпуса был списан с «Эмиля» Ж.Ж. Руссо, который полагал главной целью воспитания формирование нравственного начала. Под надзором французских учителей воспитанники корпуса получали образование и воспитание, в котором увлечение античностью, идеями гражданственности, республиканскими добродетелями воспринималось ими через призму идей французских философов-просветителей. Такой характер мировоззрения был вполне характерным для образованных людей той эпохи[16]. С.Н. Глинка в корпусе стал любителем книг. Увлечение сочинениями Вольтера и Ж.Ж. Руссо сочеталось с публичными чтениями «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха[17]. На сцене корпусного театра ставились исполненные республиканского пафоса трагедии Вольтера «Брут» и «Смерть Кесаря». Более того, питомцы корпуса получали доступ к периодическим изданиям из-за рубежа и были в курсе событий Французской революции. С.Н. Глинка в тот период впервые в России перевел на русский язык «Марсельезу»[18]. В конце обучения, когда до воспитанников корпуса стали доходить известия о подвигах генерала Бонапарта, его личность стала привлекать живой интерес у С.Н. Глинки: «Кто от юности знакомился с героями Греции и Рима, тот был тогда бонапартистом»[19].

Не следует преувеличивать свободомыслия питомцев корпуса. Идеи гражданственности, законности, свободы в стенах корпуса, который регулярно посещала Екатерина II, воспринимались в конечном счете в свете концепции просвещенного абсолютизма. Екатерина превозносилась как мудрая законодательница и просветительница. Даже неограниченная, но «просвещенная» монархия, основанная на прочном законодательстве, воспринималась в рамках данной концепции как антитеза тирании, основанной на произволе. С юных лет С.Н. Глинка прекрасно знал «Наказ» Екатерины II, в котором содержались эти идеи. Недаром первым самостоятельным сочинением будущего публициста была хвалебная «Песнь Великой Екатерины»[20]. Что же касается генерала Бонапарта, то в воображении кадетов он стал воплощением образа героев античности.

Л.Н. Киселева пришла к выводу о том, что корпус стал для С.Н. Глинки моделью идеального государства-семьи, которая, по ее мнению, позднее нашла свое воплощение на страницах «Русского Вестника»[21]. Наблюдения Л.Н. Киселевой о том, что в Кадетском корпусе С.Н. Глинка был окружен атмосферой патернализма, покровительства графа Ф.А. Ангальта по отношению к воспитанникам, вполне справедливы. Однако важнее, что в стенах корпуса будущий публицист приобщился к идеям французских философов-просветителей, воспринял идеалы нравственной чистоты и гражданского служения отечеству. Что же касается патернализма, то, как уже отмечалось, атмосфера патриархального быта, покровительства сильного слабым окружала С.Н. Глинку еще в родовом поместье. Мотивы патернализма, которые встречаются в позднейших сочинениях публициста, были восприняты им с самого раннего детства.

После окончания Кадетского корпуса в 1795 г. С.Н. Глинка поступил на службу в гвардию. Во время службы в Москве С.Н. Глинка начал свою драматургическую деятельность, занявшись переводами оперных либретто для театров, и сблизился с театральным кружком Сандуковых[22]. Кроме того, уже в то время будущий публицист заинтересовался русской историей. В.В. Данилов вспоминал, что встречал С.Н. Глинку «в обнимку» с двумя томами «Примечаний» Болтина на «Русскую историю» Леклерка[23]. Военная служба была не по душе С.Н. Глинке, и в 1800 г. он вышел в отставку майором. Вскоре после смерти матери он передал имение сестре, оставшись таким образом без недвижимости и почти без средств к существованию. С 1802 г. С.Н. Глинка стал зарабатывать на жизнь литературными переводами и стал пробовать себя в качестве автора собственных исторических драм.

Его драмы ставились в московских театрах. Время их появления было связано с обострением конфликта России с Францией и с начавшимися в то время наполеоновскими войнами. Именно в 1800-е гг. происходит окончательное оформление общественных взглядов С.Н. Глинки, которые привели его в конце концов к изданию «Русского Вестника». Судя по содержанию драматических сочинений, он уже тогда выбирает себе ту роль, ту общественную позицию, которую будет отстаивать на протяжении следующих лет в период участия России в наполеоновских войнах.

Хорошо знакомый с сочинениями французских философов-просветителей, С.Н. Глинка усвоил просвещенческую логику, в согласии с которой общественные недуги порождены заблуждением и невежеством, и победить их можно с помощью просвещения, знания. Воспитанный на античных идеалах самоотверженного служения отечеству, С.Н. Глинка решил заняться пропагандой патриотизма среди соотечественников. В период все возрастающего влияния и могущества наполеоновской Франции, враждебной к России французские идеи и даже французский язык стали казаться опасными и несовместимыми с позицией русского патриота. После взятия Наполеоном Вены С.Н. Глинка, по его собственным словам, пришел к убеждению о том, что участь Вены со временем постигнет и Москву[24]. Теперь, после Тильзитского мира, будущее России представлялось С.Н. Глинке повторением событий 1612 г. Он увидел свое предназначение в том, чтобы возбуждать в соотечественниках дух воинственного патриотизма в виду перспективы новой войны с Францией.

Кроме того, выросший в атмосфере традиционных, патриархальных отношений, С.Н. Глинка, как и многие его современники, увидел во французском влиянии угрозу незыблемости традиционных устоев русского общества. Идейное становление русского публициста было характерным и ярким примером процесса формирования консервативной идеологии в России как реакции на французскую революцию и наполеоновские войны. Одновременно наполеоновские войны стали катализатором формирования национального самосознания и националистической идеологии. Этот процесс непосредственно проявился в публицистической деятельности С.Н. Глинки. Он избрал для себя роль обличителя опасных идей французских революционеров и завоевательной политики Наполеона, защитника русских традиций как в культуре, так и в сфере общественного устройства. Исходя из этого следует рассматривать все сочинения С.Н. Глинки того периода. Как позднее признавался в своих воспоминаниях сам публицист, «от 1808 до 1812 года мысль о судьбе Отечества обладала душою моею»[25].

В русских крестьянах в это время С.Н. Глинка, как и ряд его современников, стал видеть носителей культурных традиций, традиционных нравственных ценностей. Подарив свое имение сестре, он оказался не в состоянии быть для собственных крестьян таким же «добрым помещиком», каким был его отец. Молодой драматург был чужд отношениям обладания другим человеком как вещью (в отрыве от поземельных отношений), т.к. это не вписывалось в те патриархальные отношения, которые царили в поместье Глинок. С другой стороны, крепостное рабство не могло вызывать одобрения у С.Н. Глинки, проникнутого филантропическими идеями философии Просвещения. К 1808 г. он отпустил на волю своего последнего крепостного.

Первая историко-патриотическая драма С.Н. Глинки «Наталья, боярская дочь» на сюжет одноименной повести Н.М. Карамзина была поставлена в 1805 г и имела успех у зрителя[26]. Вслед за ней последовали другие, в том числе «Михаил, князь Черниговский» (1808). В этом произведении главным отрицательным персонажем был завоеватель Батый, но зритель тех лет легко узнавал в татарах и Батые французов и Наполеона[27].

Параллельно драматург продолжал изучать русскую историю. Эти занятия в конце концов вылились в написание многотомной «Русской Истории», впервые увидевшей свет в 1816 г. Как будет показано ниже, ее содержание также отвечало задачам патриотического и консервативного воспитания и образования.

Рисунок 2. Граф Ф.В. Ростопчин. Портрет работы О.А. Кипренского

Но главным инструментом в борьбе с Наполеоном С.Н. Глинка решил сделать собственный журнал. С 1808 г. в Москве он стал издавать ежемесячный журнал «Русский Вестник». Позднее в мемуарах публицист вспоминал: «главною целью «Русского Вестника» предположил я возбуждение духа народного к новой и неизбежной борьбе»[28]. На первых порах сотрудником и отчасти вдохновителем идеи издания «Русского Вестника» для С.Н. Глинки был московский губернатор граф Ф.В. Ростопчин. Его «Мысли вслух на красном крыльце» были с восторгом приняты русским обществом в год заключения Тильзитского мира[29]. Этот памфлет, обрушившийся на французов с самой безапелляционной критикой, во многом перекликался со статьями «Русского Вестника». Вот как выглядела французская буржуазная революция по версии графа Ф.В. Ростопчина: «Сперва стали умствовать, потом спорить, браниться, драться, ничего на месте не оставили, закон попрали, начальство уничтожили, царя казнили»[30]. Ф.В. Ростопчин нещадно бранил французов и осуждал соотечественников, получающих французское образование и воспитание: «Как же им любить свою землю, если они и русский язык плохо знают? Как им стоять за веру, царя и Отечество, когда они закону Божьему не учены и когда русских считают за медведей»[31].

Другим современником С.Н. Глинки, повлиявшим до некоторой степени на характер его журнала, был глава литературного общества «Беседа любителей русского слова» адмирал А.С. Шишков. Недолгое время в этом литературном обществе состоял и С.Н. Глинка. В опубликованном еще до Тильзитского мира «Рассуждении о старом и новом слоге» А.С. Шишков поднимал вопрос о чистоте русского языка. Он выступал за сохранение чистоты русского языка, который, по его мысли, нужно было очистить от галлицизмов. Французское влияние на русский язык, по мнению автора «Рассуждений», подрывало самобытность «древнего славенского языка». При этом адмирал пытался выдать церковно-славянский за истинный русский литературный язык. Позднее, в «Рассуждении о любви к отечеству» (1811 г.), А.С. Шишков сетовал на угрозу, исходящую от иностранного образования, критиковал засилие французских мод и ратовал за воспитание в истинно патриотическом духе, включая приверженность родному языку и отеческой вере. Рассуждения адмирала об опасности французского культурного засилия были очень близки к антифранцузской агитации С.Н. Глинки: «Когда станут увеселять нас чужие обычаи, чужие игры, чужие обряды, чужой язык, обворожая и прельщая воображение наше, тогда при всех правилах, при всех добрых расположениях и намерениях станет уменьшаться первейшее основание любви к отечеству, дух народной гордости»[32]. С.Н. Глинку причисляют к сторонникам А.С. Шишкова, так называемым «архаистам» в их споре о языке с последователями Н.М. Карамзина. Впрочем, С.Н. Глинка мало участвовал в полемике о русском языке[33], гораздо больше уделяя внимание в своих сочинениях другим темам.

В условиях войны с Наполеоном патриотическая пропаганда была как никогда востребована на государственном уровне. Поэтому в 1812 г. Александр I назначил А.С. Шишкова на пост государственного секретаря. Характер его официальных манифестов был весьма созвучен статьям «Русского Вестника». Как и С.Н. Глинка, А.С. Шишков в это время утверждал, что истинный патриотизм основан на «вере православной, воспитании, языке русском». Есть основания полагать, что сам царь не разделял узкий патриотизм адмирала А.С. Шишкова, но считал его полезным в условиях войны[34]. Впрочем, деятельность А.С. Шишкова в должности государственного секретаря была непродолжительной.

«Русский Вестник», напротив, осуществлял свою патриотическую пропаганду на протяжении многих лет. Значительно больше внимания, нежели Ф.В. Ростопчин и А.С. Шишков, С.Н. Глинка уделял в своем журнале идеологическим и политическим вопросам. Журнал С.Н. Глинки никогда не был официальным изданием и не отражал взгляд самодержавного правительства на текущие события. Известен факт, когда еще до 1812 г. французский посланник Коленкур обратился к Александру I с жалобой на антифранцузски настроенный «Русский Вестник». Российский император заявил в ответ, что даже не знает о существовании этого журнала[35].

Слово «Вестник» в названии журнала было вполне привычным для того времени («Вестник Европы», «Северный Вестник»). Но в названии журнала С.Н. Глинки присутствовал элемент полемичности: если популярный журнал «Вестник Европы» сообщал преимущественно о событиях в Европе, то «Русский Вестник» должен был обратить интерес читателя к России и русским. Во вступлении к первому номеру журнала издатель писал: «Издавая Русский Вестник, намерен я предлагать читателям все то, что непосредственно относится к русским»[36].

Учитывая неизбежность новой войны с Францией, причем войны, как полагал С.Н. Глинка, на территории России, он развернул на страницах своего журнала пропагандистскую компанию, готовя читателя к грядущим испытаниям. В качестве образцов для подражания издатель предлагал ему образы героев-патриотов. С.Н. Глинка обещал читателю совершать экскурсы в героическое прошлое: «Беседа с праотцами, беседа с Героями и друзьями Отечества питает душу и сближает прошедшее с настоящим»[37]. Здесь же, во вступлении к первому номеру, С.Н. Глинка сформулировал важный принцип отбора материала для журнала: «Итак, замечая нынешние нравы, воспитание, обычаи, моды и прочее, мы будем противопоставлять им не вымыслы романтические, но нравы и добродетели праотцов наших»[38]. В этих словах проявилась типичная для консерватизма тенденция противопоставлять умозрительным и рациональным теориям традицию. На страницах «Русского Вестника» очерки, воспевающие добродетели русских царей и подвиги русских полководцев, чередовались с обличениями в адрес французских мод, языка, философии и завоевательной политики наполеоновской Франции. Автором большинства крупных статей и многих стихотворений, публиковавшихся в журнале, был сам издатель.

По воспоминаниям современников и самого издателя, его журнал пользовался большой популярностью в Москве и особенно в провинции. «Журнал Глинки, несмотря на оппозиционность приверженцев моды и галломании, пришелся совершенно ко времени и имел успех необыкновенный»[39]. «В свое время патриотические сочинения Глинки имели обширный круг читателей, особенно между сельскими дворянами, грамотными купцами и мещанами столицы и между всеми читающими людьми простого народа»[40], – вспоминал М.А. Дмитриев. О популярности «Русского Вестника» вспоминал и П.А. Вяземский: «По всей России, особенно в провинциях читали его с жадностью и верою»[41].

Эти слова подтверждаются внушительными списками подписчиков журнала, число которых в некоторые годы превышало 500, что было редкостью для России того времени. В номере 12 от 1811 г. после перечня московских подписчиков (среди которых можно найти немало представителей знати: князья Голицыны, графы Орловы, Н.С. Волконский, И.Н. Трубецкой и др.) следовал список иногородних, в котором обнаруживается большой разброс и в географическом местоположении адресатов, и в их социальном статусе. На «Русский Вестник» подписывались как жители близлежащих к Москве городов (Можайск, Серпухов, Владимир), так и самых отдаленных (Севастополь, Иркутск, Семипалатинск). Помимо частных лиц, среди подписчиков значились учреждения типа: Нахичеванская армянская магистратура, Семипалатинская пограничная таможня, Киевская духовная семинария и даже Серпуховская питейная контора. Среди частных подписчиков помимо дворян можно встретить представителей духовного сословия (Архиепископ Ионикий из Каменец-Подольска, Киевский Митрополит Серапион) и лиц недворянского происхождения (Михайла Мищин из Землянска, Фирс Кудаяров из Екатеринбурга).

Патриотическая программа «Русского Вестника» оказалась весьма созвучной настроениям московского и провинциального дворянства, особенно его малообразованной части, мыслящей традиционными категориями, а также настроениям образованных представителей других сословий. После Тильзитского мира, уязвлявшего чувство национальной гордости, русское общество было охвачено патриотическим подъемом. При этом отношение к французам и французской культуре стало меняться в отрицательную сторону. В эту эпоху в модах, нарядах, в культурной жизни столицы безраздельно господствовали французы:

А все Кузнецкий мост, и вечные французы:

Оттуда моды к нам и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец![42].

На фоне поражения России в войне с Францией и заключения унизительного Тильзитского мира образованная публика с удовольствием обращалась к чтению патриотических очерков и с энтузиазмом встречала критику в адрес всего французского.

Преклонение перед французскими модами, подражание их манерам, засилие французского языка многим стало казаться неуместным на фоне недавней бесславной кампании против Наполеона. Особенно патриотическая программа «Русского Вестника» была близка провинциальному читателю, слабее воспринявшему французское и вообще европейское культурное влияние. В меньшей степени это касалось и московского дворянства, традиционно отличавшегося легким духом фрондерства (в данном случае – отрицательным отношением к Тильзитскому миру и участию России в континентальной блокаде Англии). Хотя представители великосветского общества принимали «Русский Вестник» более холодно, но и они признавали пользу патриотической пропаганды в условиях надвигающейся войны и во время Отечественной войны 1812 г. В таких обстоятельствах многие были готовы простить издателю жесткий обличительный стиль, склонность к преувеличениям. Князь П.А. Вяземский позднее писал: «Преимущественно в первые годы существования своего журнал имел историческое и политическое значение. Нужно было поддерживать и воспламенять дух народный, пробуждать его силы, напоминая о доблестях предков. Дух чужеземства мог быть тогда и в самом деле опасен. В таких обстоятельствах даже излишества и крайность убеждений были у места»[43].

Особую актуальность «Русский Вестник» приобрел с началом Отечественной войны 1812 г. Статьи журнала приобрели еще большую полемическую заостренность, критика всего французского стала еще более бескомпромиссной. 18 июля по указанию Александра I «за любовь к Отечеству, доказанную сочинениями» С.Н. Глинка был пожалован орденом Св. Владимира 4 ст. Ему также были выданы 300 тысяч рублей для организации патриотической агитации в столице. Публицист с энтузиазмом произносил речи на площадях столицы, выполняя роль этакого народного трибуна, снаряжал на собственные средства ополченцев (300 тысяч он, несмотря на свою бедность, не истратил, а позднее вернул в казну).

С полной самоотдачей издатель выполнял теперь ту официально санкционированную роль, которую ранее исполнял на добровольных началах. Еще до 1812 г. он неоднократно обращался с призывом о создании в России «новых военных сил, о составлении летучих или партизанских отрядов»[44]. Сам С.Н. Глинка воспринимал свою деятельность не как «государеву службу», а скорее как гражданское служение отечеству. По словам П.А. Вяземского, «Глинка был рожден народным трибуном, но трибуном законным, трибуном правительства. Он умел по православному говорить с народом православным»[45]. Статьи С.Н. Глинки в его журнале также нередко отличались стилизацией под простонародную речь. Сам издатель признавался в мемуарах: «…я желал породнить «Русский Вестник» с народною мыслию, и это сближение пригодилось мне в 1812 г., когда по возложенным на меня особым поручениям надлежало заведывать и мучными лавками, и всеми разрядами быта московского»[46]. В отличие от таких журналов как «Вестник Европы», «Русский Вестник» был ориентирован на самый широкий круг читателей.

В результате публицист превратился в весьма популярную фигуру в Москве. С.Н. Глинка вспоминал в мемуарах о том, как приходившие к нему студенты Московского университета благодарили его: «Ваш «Русский Вестник» воспламенил наш дух, помогите ж нам жертвовать собою Отечеству!»[47]. И.К. Лажечников вспоминал, как он, будучи еще юношей, в 1812 г. впервые повстречал С.Н. Глинку, обращавшегося с речью к москвичам: «Толпа, творя крестное знамение, повторяла с жаром его последние слова: «За батюшку Царя, Русь православную под покровом царицы небесной!». Сам И.К. Лажечников, по его словам, «в последовавшую ночь не спал от блаженства, что видел великого человека, был им замечен»[48]. Влияние издателя «Русского Вестника» среди московских обывателей сохранялось еще годы спустя после нашествия французов. Известен случай, когда в 1814 г. французским портным, у которых были вывески на французском языке, москвичи грозили «донести о том Сергею Глинке». Ф.Ф. Вигель в своих мемуарах утверждал, будто «нравственное могущество этого человека было еще так велико, что испуганный портной исполнил их требование»[49].

Любопытно, что на сцене московских театров вплоть до самого вступления в столицу французских войск продолжали ставиться патриотические драмы С.Н. Глинки.

В «Московских Ведомостях» от 28 августа (т.е. уже после Бородинской битвы) было напечатано следующее объявление: «В пятницу, 30 августа Императорскими российскими актерами представлена будет «Наталья, боярская дочь», драма в 4 действиях, сочинение г. Глинки… После спектакля на оном же театре дан будет маскарад»[50]. Вплоть до последнего момента в городе проходили агитационно-патриотические мероприятия с прямым или косвенным участием С.Н. Глинки.

Накануне и во время Отечественной войны 1812 г. агитационная деятельность С.Н. Глинки сыграла существенную роль в патриотическом воодушевлении русской общественности. Однако этим не исчерпывается его вклад в развитие русской общественной мысли. Чтобы верно оценить роль и место идей С.Н. Глинки в истории общественного сознания в России, необходимо рассмотреть их на фоне других вариантов консервативной идеологии того времени.

Примечания

[1] Киселева Л.Н. С.Н. Глинка и Кадетский корпус // Тартуский университет. Ученые записки. Вып. 620. – Тарту, 1983.

[2] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – Спб., 1895.

[3] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 2–3.

[4] Там же. – С. 3–4.

[5] Там же. – С. 4.

[6] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 4.

[7] Там же. – С. 2.

[8] Там же. – С. 29.

[9] Там же. – С. 28.

[10] Там же. – С. 3.

[11] Там же. – С. 2.

[12] Там же. – С. 4.

[13] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 24–25.

[14] Киселева Л.Н. С.Н. Глинка и Кадетский корпус // Ученые записки Тартусского университета. Вып. 604. – Тарту, 1982. – С. 48–63.

[15] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 40.

[16] Лотман Ю.М. Театр и театральность // Статьи по типологии культуры. Вып. 2. – Тарту, 1973. – С. 71.

[17] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 69.

[18] Там же. – С. 115.

[19] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 194.

[20] Там же. – С. 126.

[21] Киселева Л.Н. С.Н. Глинка и Кадетский корпус // Ученые записки Тартусского университета. Вып. 604. – Тарту, 1982. – С. 59.

[22] История русского драматического театра. В 7 т. Т. 2. – М., 1977. – С. 92.

[23] Данилов В.В. Коченовский и Глинка под Иваном Великим // Русская Старина. – 1908. – № 9. – С. 466–472.

[24] Глинка С.Н. Указ. соч. – С. 194.

[25] Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки. – Спб., 1836. – С. 2.

[26] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – Спб. 1895. – С. 184.

[27] История русского драматического театра. В 7 тт. Т. 2. – М., 1977. – С. 92.

[28] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – С. 217.

[29] Булич Н.Н. Указ. соч. – С. 190.

[30] Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на красном крыльце. – Спб., 1807. – С. 1–2.

[31] Ростопчин Ф.В. Указ. соч. – С. 2.

[32] Шишков А.С. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова, российской императорской академии президента и разных ученых обществ члена. В 17 ч.. Ч. IV. – Спб., 1825. – С. 166.

[33] См.: Киселева Л.Н. К языковой позиции «старших архаистов» // Ученые записки Тартусского университета. Вып. 620. – Тарту, 1983. –С. 28–30.

[34] См.: Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова: У истоков русского славянофильства. – М., 2007. – С. 337–350.

[35] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – С. 237.

[36] Русский Вестник. – 1808. – № 1. – С. 3.

[37] Русский Вестник. – 1808. – № 1. – С. 5.

[38] Там же. – С. 6.

[39] Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти. – М., 1869. – С. 103.

[40] Там же. – С. 106.

[41] Вяземский П.А. Указ. соч. – С. 338.

[42] Грибоедов А.С. Горе от ума. – М., 1979. – С. 9.

[43] Вяземский П.А. Указ. соч. – С. 338.

[44] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – С. 254.

[45] Вяземский П.А. Указ. соч. – С. 341.

[46] Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки. – С. 227.

[47] Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. – Спб., 1836. – С. 45.

[48] Лажечников И.И. Полное собрание сочинений. Т. 1. – СПб, 1899. – С. 184–185.

[49] Вигель Ф.Ф. Записки. В 7 ч. Ч. 4. – М., 1893. – С. 123.

[50] Московские Ведомости. – 28 августа 1812 г. – № 69.

Цензурный устав 1804 г. – первый в России свод правил по цензуре – вновь вводил предварительную цензуру, формально уничтоженную было указом 1802 г., причем она передавалась в ведение министерства народного просвещения (в XVIII в. наблюдение за печатью осуществлялось управами благочиния, т. е. полицией). Устав как будто расширял права писателей и журналистов, допуская обсуждение в печати общественно-политических вопросов, но в то же время подчеркивал, что «исследование всякой истины, относящейся до веры, человечества, гражданского состояния, законоположения, управления государственного или какой бы то ни было отрасли правления», должно проводиться «скромно и благоразумно», без всякого вольномыслия. С одной стороны, устав вроде бы защищал интересы авторов, с другой – строго запрещал печатать произведения, «противные правительству, нравственности, закону божию и личной чести граждан». Если в цензуру поступала рукопись сочинения с критикой официальной религии и действий правительства, цензор обязан был не только запретить его, но и принять меры «для отыскания сочинителя и поступления с ним по закону».

И все же первые годы XIX в. характеризуются заметным оживлением общественно-политической жизни страны. Ведущими вопросами времени стали государственное устройство и крепостное право; эти вопросы волновали умы современников, страстно обсуждались в общественно-литературных организациях (в частности, в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств), несмотря на цензуру, проникали на страницы периодических изданий.

Хотя в трактовке общественно-политических вопросов писатели и журналисты не могли выходить за пределы правительственного либерализма, разрешение обсуждать в печати эти вопросы положительно сказалось на состоянии журналистики. Не случайно в начале XIX в. в русской периодике очень заметной становится публицистическая струя, не случайно также к этому времени относится формирование таких видов журнальной публицистики, как политическое обозрение, публицистическая статья, публицистический очерк и др.

В первом десятилетии XIX в. возникло 84 новых периодических издания (в Петербурге – 47, в Москве – 34, в других городах – 3), Однако они были, как правило, недолговечны, существовали по году по два, если не прекращались уже на первых номерах; исключение представлял «Вестник Европы», выходивший в 1802–1830 гг. Объяснялось это строгостью цензуры, малым числом подписчиков, отсутствием издательского опыта. Труд журналистов не оплачивался литературным гонораром, и это мешало превращению любительских занятий журналистикой в профессию.

Заметным явлением в русской печати стало развитие отраслевой периодики. Возникают журналы, газеты и сборники, посвященные экономическим, административным, научно-техническим вопросам, издаются музыкальные, театральные и педагогические журналы, журналы для женщин, журналы с преимущественным интересом к вопросам критики и библиографии и другие виды отраслевой периодики.

В связи с оживлением русской общественной жизни и ростом журналистики усиливается роль литературной критики. Хотя первое десятилетие XIX в. не выдвинуло ни одного критика-профессионала и развитие критики заметно отставало от литературы, – так будет до выхода на журнальную арену Белинского, – однако уже в начале XIX в. литературная критика приобретает общественное значение постановкой таких важных вопросов, как создание самобытной национальной литературы (этот вопрос будет центральным и в критике декабристов) и создание единого национального литературного языка. Споры по вопросам языка и литературы часто принимали общественно-политическую окраску; такой характер имели, например, полемика, развернувшаяся вокруг трактата А. С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» (1803), и споры вокруг драмы Н. И. Ильина «Великодушие, или Рекрутский набор» (1804).

В годы, предшествовавшие Отечественной войне, помимо продолжавших издаваться «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Московских ведомостей», в России появилось несколько новых газет. Это были отраслевые издания, выпускаемые правительственными учреждениями. Наибольший интерес среди них представляет «Северная почта» (1809–1819), орган почтового департамента министерства внутренних дел.

Отражая потребности развивающейся русской экономики, «Северная почта» печатала довольно широкую русскую и зарубежную информацию по вопросам промышленности, сельского хозяйства ремесел, торговли, финансов. Настоятельно доказывая, что ведущей отраслью экономики России должна быть промышленность газета рекомендовала развивать в первую очередь те ее отрасли, которые могут быть обеспечены отечественным сырьем, например, производство сукон, красок, кож, фаянса и т. д. «Северная почта» имела штатных сотрудников и была тесно связана с периферией не только по линии министерства внутренних дел, но и через своих постоянных читателей, которые посылали в газету «местный» материал в форме «партикулярных» (т. е. частных, неофициальных) писем. Газета была рассчитана преимущественно на предпринимателей и промышленников; ее читали не только в Петербурге и Москве, но и в провинции, а тираж достигал 5000 экземпляров.

В начале XIX в. газетная периодика в России состояла из государственных и арендных изданий. В течение первого десятилетия в России существовало всего две частные газеты – «Московские ученые ведомости», издававшиеся профессором Московского университета И. Ф. Буле в 1805–1807 гг., и «Гений времен. Исторический и политический журнал», который издавался в Петербурге в 1807–1809 гг. Ф. А. Шредером совместно с И. Делакроа (1807) и Н. И. Гречем (1808–1809). Несмотря на то что «Гений времен» назывался «журналом»2, это была типичная для того времени газета – и по содержанию (небольшие газетного типа статьи и информационные заметки), и по форме (страница в четвертую долю листа, разбитая на две колонки), и по периодичности (выходила дважды в неделю). В «Гении времен» освещалась политическая, историческая, военная и экономическая жизнь преимущественно европейских государств; позиция газеты – умеренно-либеральная.

В 1811 г. возникает первая в России провинциальная газета «Казанские известия. Газета политико-учено-литературная», созданная по инициативе адъюнкта Казанского университета И. И. Запольского и при содействии содержателя казанской губернской типографии Д. Н. Зиновьева и вскоре переданная в распоряжение Казанского университета. Издавалась она до 1820 г. один раз в неделю. «Казанские известия» информировали читателей о состоянии промышленности и торговли, о просвещении своей губернии, помещали литературные произведения местных авторов, статьи и заметки по вопросам литературы. На базе этой газеты в 1821 г. был создан ежемесячный журнал «Казанский вестник», сухое официальное издание.

Вслед за «Казанскими известиями» газеты постепенно появляются и в других городах – крупных торговых центрах: Астрахани (1813), Одессе (1820) и др.

Рост газетной периодики в начале XIX в. не подорвал господства журналов. Несмотря на то, что подчас они не отличались твердостью позиций, а их редакторы – последовательностью взглядов, в русской журналистике этой поры можно наметить три основных направления: 1) умеренно-либеральная журналистика – «Вестник Европы» при H. M. Карамзине и журналы карамзинистов; 2) прогрессивная периодика – просветительские издания, связанные с Вольным обществом любителей словесности, наук и художеств; 3) открыто реакционная журналистика – «Чтение в беседе любителей русского слова», «Русский вестник».

^

Журнал «Вестник Европы» принадлежит к числу немногих долговременных русских изданий: он выходил почти тридцать лет, с 1802 по 1830 г., и направление его за этот срок, естественно, не раз изменялось. Задумал выпускать «Вестник Европы» московский книгопродавец И. В. Попов, пригласивший на пост редактора H. М. Карамзина. В течение двух лет Карамзин руководил изданием журнала, получая три тысячи рублей в год; в истории русской журналистики это первый случай оплаты редакторского труда.

«Вестник Европы» был двухнедельным общественно-политическим и литературным журналом, рассчитанным на более или менее широкие круги дворянских читателей в столицах и провинции.

Составление и редактирование политического отдела полностью лежало на Карамзине, и он делал все для того, чтобы этот отдел стал ведущим в журнале. Благодаря его стараниям статьи и сообщения отличались как свежестью и полнотой материала, так и живостью изложения. И это сразу же оценили современники. Намеченный первоначально тираж в 600 экземпляров был увеличен вдвое – и то едва удовлетворил желавших подписаться.

В отличие от «Московского журнала» Карамзина в «Вестнике Европы» не было отдела критики. Редактор мотивировал его отсут­ствие, во-первых, нежеланием наживать врагов среди писателей, а во-вторых тем, что серьезная, строгая критика возможна только при богатстве литературы, в России еще не достигнутом.

Оценка «Вестником Европы» современной европейской политической жизни дана в программной статье Карамзина «Всеобщее обозрение», которой открывался отдел «Политики» в первом номере журнала за 1802 г. Карамзин решительно осуждает «ужасную» французскую революцию, якобинскую диктатуру называет «опасной и безрассудной», он с удовлетворением отмечает, что Франция, «несмотря на имя и некоторые республиканские формы своего правления, есть теперь в самом деле не что иное, как истинная монархия».

Карамзин грустит по поводу того, что в России литература и наука не пользуются таким же признанием, как другие виды деятельности человека, что светские люди чуждаются занятий литературой и наукой.

После Карамзина «Вестник Европы» утрачивает свои положительные журнальные качества – современность и злободневность. Политические обзоры и публицистические статьи теперь появляются крайне редко; отдел «Политики» сводится к простому перечню фактических известий. В период войны с Францией (1806–1807) «Вестник Европы» открыто проводит антифранцузскую линию, причем выпады против вольнодумных французов сопровождаются настоятельной защитой и идеализацией патриархальных нравов древней России. С каждым годом в журнале заметно усиливаются консервативные тенденции, чему активно содействовал Каченовский. При Каченовском в «Вестнике Европы» большое место отводится научным статьям, особенно по русской истории. Под влиянием Каченовского «Вестник Европы» ведет защиту «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка» А. С. Шишкова, решительно выступает против критиков-карамзинистов и прежде всего против П. И. Макарова, автора острой критической статьи о трактате Шишкова в «Московском Меркурии» 1803 г. Каченовский даже предоставляет Шишкову страницы «Вестника Европы» для ответа своим литературным противникам (1807, №24).

В годы редакторства Жуковского (1808–1810) ведущим отделом «Вестника Европы» становится отдел литературный. Сам Жуковский сотрудничал в журнале как поэт и прозаик: он напечатал в журнале свыше двадцати стихотворений и такие ставшие известными произведения, как баллады «Людмила», «Кассандра», поэму «Громобой», повесть «Марьина роща». Жуковский привлек в журнал новых сотрудников – К. Н. Батюшкова, Н. И. Гнедича, П. А. Вяземского, Д. В. Давыдова и др. При Жуковском в журнале печаталось много критических и теоретических статей по вопросам литературы; большую часть их написал (или перевел) сам поэт.Совершенно растеряв читателей, «Вестник Европы» прекратил свое существование в 1830 г.

^

В 1801 г. в Петербурге было создано Вольное общество любителей словесности, наук и художеств (вначале оно называлось «Дружеское общество любителей изящного»), сыгравшее значительную роль в развитии передовой русской общественной мысли и журналистики. Учредителями общества выступили молодые писатели И. М. Борн и В. В. Попугаев. В состав его входили писатели и переводчики, художники и архитекторы, публицисты и ученые-исследователи. Многие члены Вольного общества служили в различных департаментах и канцеляриях на небольших должностях или занимались преподаванием.

Общество не отличалось единством мнений. В нем образовалось два крыла: левое – радикально-демократическое и правое – умеренно-либеральное. Левое крыло представляли И. М. Борн, В. В. Попугаев, И. П. Пнин, поэт и лингвист А. X. Востоков и др. Правое крыло – историк и переводчик Д. И. Языков, писатели и журналисты А. Е. Измайлов, Н. П. Брусилов и др.

Литературно-эстетические взгляды членов Вольного общества были неоднородными. Правое крыло в основном шло за Карамзиным, демократические поэты и публицисты развивали гражданскую поэзию и публицистическую прозу. Не было единой линии и в вопросе о литературном языке: умеренно-либеральные деятели Вольного общества защищали языковые принципы Карамзина, радикальные поэты и публицисты боролись и против излишней славянщины Шишкова, и против гладкости, манерности карамзинского слога за демократические элементы языка, за «просторечье», что в одинаковой мере было чуждо как Шишкову, так и Карамзину.

В двадцатилетней истории Вольного общества любителей словесности, наук и художеств намечаются два периода: первый (1801–1807), когда во главе общества стояло левое крыло, и второй (1808–1812), когда руководство обществом осуществлялось умеренно-либеральными литераторами карамзинской школы. В первый период президентами общества были Борн, Пнин (1805) и снова Борн. В 1807 г. на очередных выборах группа Борна – Попугаева потерпела поражение, президентом был избран карамзинист Языков; с этого времени начинается упадок общества.

Отсутствие единой линии в Вольном обществе, наличие в нем двух группировок сказалось на направлении связанных с ним изданий. К числу их относятся органы, выходившие от имени всего общества: альманах «Свиток муз» (1802, 1803), журналы «Периодическое издание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств» (1804) и «Санкт-Петербургский вестник» (1812), и журналы, выпускавшиеся отдельными членами общества или близкими к нему людьми: «Северный вестник» (1804–1805) И. И. Мартынова, «Журнал российской словесности» (1805) Н. П. Брусилова, «Любитель словесности» (1806) Н. Ф. Остолопова, «Цветник» (1809–1810) А. Е. Измайлова и А. П. Бенитцкого.

«Свиток муз» – стихотворный альманах, его первая книжка появилась в 1802 и вторая – в 1803 г. «Свиток муз» является значительной вехой в истории такого вида периодических изданий, как альманах. Отличительной чертой альманахов Карамзина и карамзинистов являлось то, что они давали преимущественно легкое занимательное чтение и рассчитаны были прежде всего на признание «прекрасных читательниц». Эту традицию разрушили декабристы, создавшие свой тип альманаха («Полярная звезда», «Мнемозина»), который воспитывал читателя в гражданском духе.

Здесь были представлены не только камерные поэтические жанры, но и замечательные образцы высокой поэзии – гражданские, философские, политические стихотворения Борна, Попугаева, Востокова и других поэтов левого крыла Вольного общества. Не случайно первая книжка «Свитка муз» открывалась «Одой достойным» Востокова – программной политической декларацией, исполненной тираноборческого пафоса. Выражая настроения радикальной части Вольного общества, автор восторженно приветствует убийство тирана-самодержца Павла, защищает право народа на свержение недостойного монарха.

«Периодическое издание», редактирование которого поручили Попугаеву. Журнал прекратился на первом номере в результате разногласий, воз­никших в связи с подготовкой первой книжки: группа Языкова не желала поддерживать радикальное направление, которое стремились придать журналу Попугаев, Борн и другие представители левого крыла.

Несмотря на то, что вышла всего одна книжка «Периодического издания», оно было заметным явлением в русской журналистике. По своему типу – это журнал серьезной публицистики, он противостоял литературным органам карамзинистов и продолжал традиции передовой русской журналистики последней четверти XVIII в.

Поскольку первая книжка «Периодического издания» оказалась и последней, участники Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, оставшиеся без своего печатного органа, начали сотрудничать в двух петербургских журналах, издатели которых были связаны с Вольным обществом, – в «Северном вестнике» и «Журнале российской словесности».

«Журнал российской словесности» возродил такой литературный прием, как сатирическое газетное объявление, введенный в русскую журналистику Новиковым.

^

Обыкновенно считают, что положение нашей печати в начале царствования Александра I значительно изменилось к лучшему. Действительно, если обратиться к цензурному уставу 1804 г., то он может казаться довольно либеральным. Но положение печати лишь отчасти регулировалось им: в гораздо большей степени оно определялось различными административными распоряжениями, по частям изменявшими устав. Он подвергался изменениям и в законодательном порядке, вытравившем из него значительную часть либерализма. Всем учебным округам было предписано, чтобы «цензоры не пропускали никаких артикулов, содержащих известия и рассуждения политические», при чем объяснялось, что обо всем, касающемся правительства, можно писать только по воле самого правительства, к-му лучше известно, что и когда сообщить публике. Злоключения печати не исчерпывались замечаниями, предупреждениями и запрещениями обсуждать тот или иной вопрос: за период 1804—1811 гг. было немало случаев конфискации книг по разным причинам и поводам. Подвергались гонению и книги религиозного содержания. Сначала преследовали масонские и мистические книги, допуская их к печатанию со значительными ограничениями; потом с них сняли опалу, и стали преследовать книги, враждебные цели библейских обществ. 12 апреля 1812 г министры еще раз занялись печатью, было решено, чтобы издатели всех газет, почерпали из иностранных газет только такие известия, которые до России вовсе не касаются, а имеющие некоторую связь с нынешним нашим политическим положением заимствовали единственно из «С.-П. Ведомостей», которые издаются под ближайшим присмотром». Но так как «С.-П. Ведомости» не считали нужным оповещать публику о грядущих событиях, то и частные газеты должны были молчать о том, чего скрыть было нельзя уже с 1811 года — приближение войны с Францией. Некоторые из иностранных газет были задержаны вообще. Неосведомленность о происходящих событиях была в об-ве и во время войны, «печатного от правительства почти ничего не было». Учитывая настроение высших кругов об-ва, проникнутых сильной неприязнью к французам, и понимая важное значение повременной печати, пра-во решило сделать ее орудием своих целей. В этих видах, например, Гречу было дано разрешение на издание «Сына Отечества». Русское общество или совсем ничего не знало о современном положении дел или получало известия, сильно прикрашенные, преломленные сквозь призму воинственного патриотизма и «обезвреженные» цензурой; проверять же известия, касающиеся военных действий, газеты не имели права, да и возможности, т. К. не держали на театре военных действий своих кор-ов и не могли прибегать к иностранным газетам. Приходилось довольствоваться официальными сведениями, о доброкачественности которых нагляднее всего свидетельствуют знаменитые растопчинские афиши, полные заносчивости и хвастливости. Основанием для этих афиш служили донесения из главной квартиры, а оттуда возвещалось только о победах и о взятии в плен французов, об отступлении же и его причинах не говорилось ни слова. Так, донесение Кутузова от 27 августа было напечатано в «Северной Почте», но из него были выпущены строки, которые могли произвести неблагоприятное впечатление. Т.ж. официальное «известие из Москвы от 17 сентября» прямо утверждало, что французы сами жгли Москву и разбивали ядрами дома. Результатом такой политики замалчивания и даже искажения истинных фактов была полная неосведомленность населения, невозможность приготовиться к грядущим событиям и потому напрасные жертвы людьми и имуществом.. Идеи патриотизма и народности, порожденные войной 1812 г., были ведущими в русской общественной мысли и журналистике как в 1812–1815 гг., причем в русской периодике сразу наметились две линии в трактовке этих идей. В «С-П ведомостях», «Моск. ведомостях» и «Северной почте», в «Чтении в Беседе любителей рус. слова» Шишкова и «Русском вестнике» Глинки господствовали официальный патриотизм и правительственная народность. Иную позицию занимал журнал Греча «Сын отечества», здесь вопросы патриотизма и народности решались в духе гражданского свободомыслия. «Сын отечества» стал самым передовым журналом в годы Отечественной войны благодаря тем материалам, в которых проявлялось эти позиции, содержались элементы будущей дворянской революционности. Остро ощущая потребности своего времени, Греч понимал, что только такие материалы могут дать успех «Сыну отечества», нейтрализовать влияние на современников «Вестника Европы» и «Рус. вестника». Близко к «Рус. вестнику» в это время стоял и другой моск. журнал – «Вестник Европы». Вопрос о характере войны им также трактовался в духе самодержавия и православия. К истинным «сынам отечества», защитникам России, причислялись только царь и дворянство. При всем сходстве позиций этих изданий между ними была и разница: в «В. Европы» нет грубого шовинизма и назойливой хвастливости, правительственная линия проводилась более тонко. Кроме того, в журнале сотрудничали лучшие литературные силы.

^

1812 год, не мог пройти без яркого отражения в современной ему русской журналистике.В частности, особенно горячо отозвался на события 1812 года «Русский Вестник» С.Н. Глинки. В 1808 году он начал издавать «Русский Вестник».

Приступая к изданию своего журнала, С.Н. Глинка не желал ограничивать его общественной роли исключительно только борьбой с Западом и в частности с наполеоновской Францией, и в объявлении, напечатанном в «Московских Ведомостях», дал обещание помещать в своем журнале все то, что «непосредственно относится к русским», что «может услаждать сердца русские». И он был до известной степени верен этой программе: в книжках «Русского Вестника» за 1808—1811 гг. мы встречаем ряд стихотворных пьес, рассуждений, повестей и анекдотов, посвященных наивному восхвалению величия русского духа. Усердно собирая весь этот материал из области русского прекраснодушия, издатель вместе с тем старался показать, что русская культура, уже в древности, до Петра Великого, отличалась высокой самобытностью и мощью, а поэтому и после Петра не нуждается в подражаниях и заимствованиях и может идти своим собственным путем. Однако этот общий фон журнала, т.е. наивное возвеличение русской самобытности и мощи, уже с первых лет издания «Русского Вестника», нужен был издателю не сам по себе, а прежде всего для того, чтобы вырисовать на нем отрицательное отношение к Западу и в частности — к французам. Видя в них самых сильных врагов для русской самобытности, С.Н. Глинка уже с 1808 года готовит своих читателей к близкой борьбе с воинствующей Францией. Через все почти стихотворные и прозаические пьесы его журнала проходит один главный мотив — вражда к французским идеям и влияниям, и почти каждое свое рассуждение на ту или другую тему издатель оканчивает однообразным «Ceterum censeo»..., в котором слышится и угроза французам и предостережение русским, слишком доверчиво относящимся к законодателям мод и вкусов. Между тем с развитием политических событий, накануне Отечественной войны, наивные намеки С.Н. Глинки на французскую опасность получили реальное подтверждение. Наступил 1812 год.

Первое средство достигалось рядом статей и стихотворных произведений, посвященных русскому патриотизму, храбрости, великодушию и другим добродетелям. Эти статьи буквально заполняют страницы журнала за 1812 и 1813 годы. Второе средство борьбы, принижение Наполеона и французов, реализовывалось еще проще. И в торжественной оде и в прозаической статье Глинка и его сотрудники не жалели для Наполеона самых резких и даже грубых эпитетов.

Как ни наивны были эти средства борьбы против грозного врага, они, несомненно, достигали своей цели в соответствующей среде читателей «Русского Вестника». По собственному признанию издателя журнал имел за 1811 год около 750 подписчиков; из них на долю Москвы приходилось меньше трехсот, остальные пятьсот подписчиков распределялись по самым разнообразным городам и местечкам обширной России.

Журнал Глинки, созданный предчувствием французской опасности, расцвел именно в разгар Отечественной войны, т.е. в момент наиболее острой борьбы с французами, и постепенно увядал по мере того, как затихала эта французская гроза. Значение «Русского Вестника», как известно, не укрылось и от наблюдательного Наполеона: его посол Коленкур в 1808 году жаловался императору Александру I на некоторые статьи «Русского Вестника» и в том числе на статью о Тильзите; эта жалоба имела для Глинки неприятные служебные последствия в то самое время, когда А.Л. Нарышкин, восторгавшийся «Русским Вестником», собирался обратить на него внимание государя, как на предприятие в высшей степени благородное. Но с 1812 года Глинка пользовался уже милостями и доверием и императора Александра I: в качестве издателя «Русского Вестника» и вместе с тем ополченца он получил орден Владимира 4-й степени «за любовь к отечеству, доказанную сочинениями и деяниями».

^

Но в число 57 летучих листов, помещенных в издании Картавова, вошли высочайшие манифесты и приказы, воззвание Синода, сочиненная преосвященным Августином молитва, распоряжения по армии, сведения из главной квартиры, — всего 34 номера, которые могут быть названы ростопчинскими афишами только потому, что они распространялись при содействии графа. Относительно остальных 2З номеров издатель тоже делает существенную оговорку: не все они целиком принадлежат Ростопчину, — есть и такие, по которым лишь прошелся его редакторский карандаш. Во всяком случае, в настоящее время можно говорить не более, чем о 23 афишах Ростопчина.

Афиши Ростопчина в их целом были повторением размышлений Силы Богатырева, окрашенных ненавистью к французам и призывом к национальному чувству. Сам Ростопчин, вспоминая 1812 г., объяснял появление своих афиш ясно сознанной им необходимостью «держать город в курсе событий и военных действий», влиять на умы народа, «возбуждать в нем негодование и подготовлять его ко всем жертвам для спасения отечества»[3], наконец содействовать прекращению беспорядков[4].

В 1807 г. Богатырев говорил, что «Бонапарте — мужичишка, который в рекруты не годится, — ни кожи, ни рожи, ни виденья. Раз ударишь, так след простынет и дух вон».

Как относилось население Москвы к афишам Ростопчина?

В простонародье, в среде мещанства и мелкого купечества, они вызывали некоторый интерес. В кругах тогдашней интеллигенции отношение к афишам было различное. М. А. Дмитриев, называя их «мастерской, неподражаемой вещью», свидетельствует, что Ростопчина тогда «винили в публике: и афишки казались хвастовством, и язык их казался неприличным»

^

«Сын отечества», начал издаваться в Петербурге в октябре 1812 г. Это был второй, после «Вестника Европы», многолетний русский журнал, он выходил, с некоторыми перерывами, до 1852 г.

Редактор-издатель его, учитель словесности петербургской гимназии и секретарь цензурного комитета Н. И. Греч, смог приступить к выпуску журнала только после того, как сам царь «пожаловал» ему тысячу рублей на первоначальные расходы: правительство считало необходимым создать еще один полуофициальный общественно-политический орган, теперь уже в Петербурге. Однако ставка царя на «Сына отечества» ожидаемого выигрыша не принесла: журнал Греча оказался недостаточно благонамеренным.

«Сын отечества» имел на титуле подзаголовок «исторический и политический журнал».

Политическое направление журнала не отличалось строгим единством. С самого начала в нем образовались линия умеренно-либеральная и линия гражданского патриотизма. На умеренно-либеральных позициях стоял сам Греч, который до 1825 г. не был активным защитником правительственной идеологии и «квасного» патриотизма, хоть и писал о том, что русский национальный характер состоит «в вере, в верности к государям» (1813, № 18). Все же не эти статьи определяли лицо издания. «Сын отечества» стал самым передовым журналом в годы Отечественной войны благодаря тем материалам, в которых проявлялось гражданское свободомыслие, содержались элементы будущей дворянской революционности. Остро ощущая потребности своего времени, Греч понимал, что только такие материалы могут дать успех «Сыну отечества», нейтрализовать влияние на современников «Вестника Европы» и «Русского вестника». Поэтому Греч предоставляет страницы своего журнала передовым писателям и публицистам – бывшим участникам Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (А. Востокову, И. Кованько), будущим декабристам и лицам, близким к ним (Ф. Глинке, А. Куницыну и др.).

Гражданское свободомыслие проявлялось «Сыном отечества» прежде всего в освещении характера кампании 1812 г. Эта война понимается как освободительная, как борьба за национальную независимость родины, отечества – отсюда и название журнала, – а не за веру, царя, и помещиков. В некоторых наиболее острых статьях требование национальной свободы выступало требованием свободы политической. Такая постановка вопроса о свободе позже будет близка декабристам; на ней построены, в частности, многие «Думы» Рылеева.

Отличительной особенностью «Сына отечества» на фоне других органов печати является глубокое уважение к простому народу, к русским ратникам. В отделе «Смесь» из номера в номер печатались небольшие, на десять-двадцать строк, заметки и зарисовки, изображавшие военные будни. Герой этих материалов – рядовой солдат, храбрый, выносливый, находчивый, готовый жертвовать собой в борьбе за свободу родины. Он жизнерадостен, любит шутку, острое слово, веселую задорную песню. В «Смеси» рассказывалось также о мужественном поведении крестьян на территории, временно занятой врагом. «Сын отечества» печатал солдатские и народные песни. Некоторые из них затем становились достоянием фольклора.

С конца апреля 1813 г. раз или два в неделю при «Сыне отечества» выпускаются бесплатные прибавления военно-политического характера. Серьезность статей, их размеры делали «Сын отечества» журналом, а свежесть политических новостей и периодичность позволяли ему конкурировать с официальными газетами. Оставаясь журналом, «Сын отечества» открывал пути русской частной газете.

В 1814 г. структура журнала изменяется: вводится литературный отдел, включающий не только художественные произведения, но также критику и библиографию. В 1815 г. на страницах «Сына отечества» впервые в русской печати появляется жанр годового обозрения литературы, прочно вошедший затем в русскую журналистику: он встречается у декабристов (А. Бестужев в «Полярной звезде»), у Н. Полевого в «Московском телеграфе» и больше всего у Белинского в «Отечественных записках» и «Современнике».

Если в 1812–1813 гг. «Сын отечества» был самым передовым и самым современным журналом, то после войны он заметно бледнеет: литература и критика вытесняют политику, гражданский пафос исчезает со страниц журнала; из общественно-политического он превратился в журнал научно-литературный. Новый этап в истории журнала наступит в 1816 г.

Цензурный устав 1804 г. – первый в России свод правил по цензуре – вновь вводил предварительную цензуру, формально уничтоженную было указом 1802 г., причем она передавалась в ведение министерства народного просвещения (в XVIII в. наблюдение за печатью осуществлялось управами благочиния, т. е. полицией). Устав как будто расширял права писателей и журналистов, допуская обсуждение в печати общественно-политических вопросов, но в то же время подчеркивал, что «исследование всякой истины, относящейся до веры, человечества, гражданского состояния, законоположения, управления государственного или какой бы то ни было отрасли правления», должно проводиться «скромно и благоразумно», без всякого вольномыслия. С одной стороны, устав вроде бы защищал интересы авторов, с другой – строго запрещал печатать произведения, «противные правительству, нравственности, закону божию и личной чести граждан». Если в цензуру поступала рукопись сочинения с критикой официальной религии и действий правительства, цензор обязан был не только запретить его, но и принять меры «для отыскания сочинителя и поступления с ним по закону».

И все же первые годы XIX в. характеризуются заметным оживлением общественно-политической жизни страны. Ведущими вопросами времени стали государственное устройство и крепостное право; эти вопросы волновали умы современников, страстно обсуждались в общественно-литературных организациях (в частности, в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств), несмотря на цензуру, проникали на страницы периодических изданий.

Хотя в трактовке общественно-политических вопросов писатели и журналисты не могли выходить за пределы правительственного либерализма, разрешение обсуждать в печати эти вопросы положительно сказалось на состоянии журналистики. Не случайно в начале XIX в. в русской периодике очень заметной становится публицистическая струя, не случайно также к этому времени относится формирование таких видов журнальной публицистики, как политическое обозрение, публицистическая статья, публицистический очерк и др.

В первом десятилетии XIX в. возникло 84 новых периодических издания (в Петербурге – 47, в Москве – 34, в других городах – 3), Однако они были, как правило, недолговечны, существовали по году по два, если не прекращались уже на первых номерах; исключение представлял «Вестник Европы», выходивший в 1802–1830 гг. Объяснялось это строгостью цензуры, малым числом подписчиков, отсутствием издательского опыта. Труд журналистов не оплачивался литературным гонораром, и это мешало превращению любительских занятий журналистикой в профессию.

Заметным явлением в русской печати стало развитие отраслевой периодики. Возникают журналы, газеты и сборники, посвященные экономическим, административным, научно-техническим вопросам, издаются музыкальные, театральные и педагогические журналы, журналы для женщин, журналы с преимущественным интересом к вопросам критики и библиографии и другие виды отраслевой периодики.

В связи с оживлением русской общественной жизни и ростом журналистики усиливается роль литературной критики. Хотя первое десятилетие XIX в. не выдвинуло ни одного критика-профессионала и развитие критики заметно отставало от литературы, – так будет до выхода на журнальную арену Белинского, – однако уже в начале XIX в. литературная критика приобретает общественное значение постановкой таких важных вопросов, как создание самобытной национальной литературы (этот вопрос будет центральным и в критике декабристов) и создание единого национального литературного языка. Споры по вопросам языка и литературы часто принимали общественно-политическую окраску; такой характер имели, например, полемика, развернувшаяся вокруг трактата А. С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» (1803), и споры вокруг драмы Н. И. Ильина «Великодушие, или Рекрутский набор» (1804).

В годы, предшествовавшие Отечественной войне, помимо продолжавших издаваться «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Московских ведомостей», в России появилось несколько новых газет. Это были отраслевые издания, выпускаемые правительственными учреждениями. Наибольший интерес среди них представляет «Северная почта» (1809–1819), орган почтового департамента министерства внутренних дел.

Отражая потребности развивающейся русской экономики, «Северная почта» печатала довольно широкую русскую и зарубежную информацию по вопросам промышленности, сельского хозяйства ремесел, торговли, финансов. Настоятельно доказывая, что ведущей отраслью экономики России должна быть промышленность газета рекомендовала развивать в первую очередь те ее отрасли, которые могут быть обеспечены отечественным сырьем, например, производство сукон, красок, кож, фаянса и т. д. «Северная почта» имела штатных сотрудников и была тесно связана с периферией не только по линии министерства внутренних дел, но и через своих постоянных читателей, которые посылали в газету «местный» материал в форме «партикулярных» (т. е. частных, неофициальных) писем. Газета была рассчитана преимущественно на предпринимателей и промышленников; ее читали не только в Петербурге и Москве, но и в провинции, а тираж достигал 5000 экземпляров.

В начале XIX в. газетная периодика в России состояла из государственных и арендных изданий. В течение первого десятилетия в России существовало всего две частные газеты – «Московские ученые ведомости», издававшиеся профессором Московского университета И. Ф. Буле в 1805–1807 гг., и «Гений времен. Исторический и политический журнал», который издавался в Петербурге в 1807–1809 гг. Ф. А. Шредером совместно с И. Делакроа (1807) и Н. И. Гречем (1808–1809). Несмотря на то что «Гений времен» назывался «журналом»2, это была типичная для того времени газета – и по содержанию (небольшие газетного типа статьи и информационные заметки), и по форме (страница в четвертую долю листа, разбитая на две колонки), и по периодичности (выходила дважды в неделю). В «Гении времен» освещалась политическая, историческая, военная и экономическая жизнь преимущественно европейских государств; позиция газеты – умеренно-либеральная.

В 1811 г. возникает первая в России провинциальная газета «Казанские известия. Газета политико-учено-литературная», созданная по инициативе адъюнкта Казанского университета И. И. Запольского и при содействии содержателя казанской губернской типографии Д. Н. Зиновьева и вскоре переданная в распоряжение Казанского университета. Издавалась она до 1820 г. один раз в неделю. «Казанские известия» информировали читателей о состоянии промышленности и торговли, о просвещении своей губернии, помещали литературные произведения местных авторов, статьи и заметки по вопросам литературы. На базе этой газеты в 1821 г. был создан ежемесячный журнал «Казанский вестник», сухое официальное издание.

Вслед за «Казанскими известиями» газеты постепенно появляются и в других городах – крупных торговых центрах: Астрахани (1813), Одессе (1820) и др.

Рост газетной периодики в начале XIX в. не подорвал господства журналов. Несмотря на то, что подчас они не отличались твердостью позиций, а их редакторы – последовательностью взглядов, в русской журналистике этой поры можно наметить три основных направления: 1) умеренно-либеральная журналистика – «Вестник Европы» при H. M. Карамзине и журналы карамзинистов; 2) прогрессивная периодика – просветительские издания, связанные с Вольным обществом любителей словесности, наук и художеств; 3) открыто реакционная журналистика – «Чтение в беседе любителей русского слова», «Русский вестник».^

Журнал «Вестник Европы» принадлежит к числу немногих долговременных русских изданий: он выходил почти тридцать лет, с 1802 по 1830 г., и направление его за этот срок, естественно, не раз изменялось. Задумал выпускать «Вестник Европы» московский книгопродавец И. В. Попов, пригласивший на пост редактора H. М. Карамзина. В течение двух лет Карамзин руководил изданием журнала, получая три тысячи рублей в год; в истории русской журналистики это первый случай оплаты редакторского труда.

«Вестник Европы» был двухнедельным общественно-политическим и литературным журналом, рассчитанным на более или менее широкие круги дворянских читателей в столицах и провинции.

Составление и редактирование политического отдела полностью лежало на Карамзине, и он делал все для того, чтобы этот отдел стал ведущим в журнале. Благодаря его стараниям статьи и сообщения отличались как свежестью и полнотой материала, так и живостью изложения. И это сразу же оценили современники. Намеченный первоначально тираж в 600 экземпляров был увеличен вдвое – и то едва удовлетворил желавших подписаться. В отличие от «Московского журнала» Карамзина в «Вестнике Европы» не было отдела критики. Редактор мотивировал его отсут­ствие, во-первых, нежеланием наживать врагов среди писателей, а во-вторых тем, что серьезная, строгая критика возможна только при богатстве литературы, в России еще не достигнутом.

Оценка «Вестником Европы» современной европейской политической жизни дана в программной статье Карамзина «Всеобщее обозрение», которой открывался отдел «Политики» в первом номере журнала за 1802 г. Карамзин решительно осуждает «ужасную» французскую революцию, якобинскую диктатуру называет «опасной и безрассудной», он с удовлетворением отмечает, что Франция, «несмотря на имя и некоторые республиканские формы своего правления, есть теперь в самом деле не что иное, как истинная монархия».

Карамзин грустит по поводу того, что в России литература и наука не пользуются таким же признанием, как другие виды деятельности человека, что светские люди чуждаются занятий литературой и наукой.

После Карамзина «Вестник Европы» утрачивает свои положительные журнальные качества – современность и злободневность. Политические обзоры и публицистические статьи теперь появляются крайне редко; отдел «Политики» сводится к простому перечню фактических известий. В период войны с Францией (1806–1807) «Вестник Европы» открыто проводит антифранцузскую линию, причем выпады против вольнодумных французов сопровождаются настоятельной защитой и идеализацией патриархальных нравов древней России. С каждым годом в журнале заметно усиливаются консервативные тенденции, чему активно содействовал Каченовский. При Каченовском в «Вестнике Европы» большое место отводится научным статьям, особенно по русской истории. Под влиянием Каченовского «Вестник Европы» ведет защиту «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка» А. С. Шишкова, решительно выступает против критиков-карамзинистов и прежде всего против П. И. Макарова, автора острой критической статьи о трактате Шишкова в «Московском Меркурии» 1803 г. Каченовский даже предоставляет Шишкову страницы «Вестника Европы» для ответа своим литературным противникам (1807, №24).

В годы редакторства Жуковского (1808–1810) ведущим отделом «Вестника Европы» становится отдел литературный. Сам Жуковский сотрудничал в журнале как поэт и прозаик: он напечатал в журнале свыше двадцати стихотворений и такие ставшие известными произведения, как баллады «Людмила», «Кассандра», поэму «Громобой», повесть «Марьина роща». Жуковский привлек в журнал новых сотрудников – К. Н. Батюшкова, Н. И. Гнедича, П. А. Вяземского, Д. В. Давыдова и др. При Жуковском в журнале печаталось много критических и теоретических статей по вопросам литературы; большую часть их написал (или перевел) сам поэт.Совершенно растеряв читателей, «Вестник Европы» прекратил свое существование в 1830 г.^

В 1801 г. в Петербурге было создано Вольное общество любителей словесности, наук и художеств (вначале оно называлось «Дружеское общество любителей изящного»), сыгравшее значительную роль в развитии передовой русской общественной мысли и журналистики. Учредителями общества выступили молодые писатели И. М. Борн и В. В. Попугаев. В состав его входили писатели и переводчики, художники и архитекторы, публицисты и ученые-исследователи. Многие члены Вольного общества служили в различных департаментах и канцеляриях на небольших должностях или занимались преподаванием.

Общество не отличалось единством мнений. В нем образовалось два крыла: левое – радикально-демократическое и правое – умеренно-либеральное. Левое крыло представляли И. М. Борн, В. В. Попугаев, И. П. Пнин, поэт и лингвист А. X. Востоков и др. Правое крыло – историк и переводчик Д. И. Языков, писатели и журналисты А. Е. Измайлов, Н. П. Брусилов и др.

Литературно-эстетические взгляды членов Вольного общества были неоднородными. Правое крыло в основном шло за Карамзиным, демократические поэты и публицисты развивали гражданскую поэзию и публицистическую прозу. Не было единой линии и в вопросе о литературном языке: умеренно-либеральные деятели Вольного общества защищали языковые принципы Карамзина, радикальные поэты и публицисты боролись и против излишней славянщины Шишкова, и против гладкости, манерности карамзинского слога за демократические элементы языка, за «просторечье», что в одинаковой мере было чуждо как Шишкову, так и Карамзину.

В двадцатилетней истории Вольного общества любителей словесности, наук и художеств намечаются два периода: первый (1801–1807), когда во главе общества стояло левое крыло, и второй (1808–1812), когда руководство обществом осуществлялось умеренно-либеральными литераторами карамзинской школы. В первый период президентами общества были Борн, Пнин (1805) и снова Борн. В 1807 г. на очередных выборах группа Борна – Попугаева потерпела поражение, президентом был избран карамзинист Языков; с этого времени начинается упадок общества.

Отсутствие единой линии в Вольном обществе, наличие в нем двух группировок сказалось на направлении связанных с ним изданий. К числу их относятся органы, выходившие от имени всего общества: альманах «Свиток муз» (1802, 1803), журналы «Периодическое издание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств» (1804) и «Санкт-Петербургский вестник» (1812), и журналы, выпускавшиеся отдельными членами общества или близкими к нему людьми: «Северный вестник» (1804–1805) И. И. Мартынова, «Журнал российской словесности» (1805) Н. П. Брусилова, «Любитель словесности» (1806) Н. Ф. Остолопова, «Цветник» (1809–1810) А. Е. Измайлова и А. П. Бенитцкого.

«Свиток муз» – стихотворный альманах, его первая книжка появилась в 1802 и вторая – в 1803 г. «Свиток муз» является значительной вехой в истории такого вида периодических изданий, как альманах. Отличительной чертой альманахов Карамзина и карамзинистов являлось то, что они давали преимущественно легкое занимательное чтение и рассчитаны были прежде всего на признание «прекрасных читательниц». Эту традицию разрушили декабристы, создавшие свой тип альманаха («Полярная звезда», «Мнемозина»), который воспитывал читателя в гражданском духе.

Здесь были представлены не только камерные поэтические жанры, но и замечательные образцы высокой поэзии – гражданские, философские, политические стихотворения Борна, Попугаева, Востокова и других поэтов левого крыла Вольного общества. Не случайно первая книжка «Свитка муз» открывалась «Одой достойным» Востокова – программной политической декларацией, исполненной тираноборческого пафоса. Выражая настроения радикальной части Вольного общества, автор восторженно приветствует убийство тирана-самодержца Павла, защищает право народа на свержение недостойного монарха.

«Периодическое издание», редактирование которого поручили Попугаеву. Журнал прекратился на первом номере в результате разногласий, воз­никших в связи с подготовкой первой книжки: группа Языкова не желала поддерживать радикальное направление, которое стремились придать журналу Попугаев, Борн и другие представители левого крыла.

Несмотря на то, что вышла всего одна книжка «Периодического издания», оно было заметным явлением в русской журналистике. По своему типу – это журнал серьезной публицистики, он противостоял литературным органам карамзинистов и продолжал традиции передовой русской журналистики последней четверти XVIII в.

Поскольку первая книжка «Периодического издания» оказалась и последней, участники Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, оставшиеся без своего печатного органа, начали сотрудничать в двух петербургских журналах, издатели которых были связаны с Вольным обществом, – в «Северном вестнике» и «Журнале российской словесности».

«Журнал российской словесности» возродил такой литературный прием, как сатирическое газетное объявление, введенный в русскую журналистику Новиковым. ^

Обыкновенно считают, что положение нашей печати в начале царствования Александра I значительно изменилось к лучшему. Действительно, если обратиться к цензурному уставу 1804 г., то он может казаться довольно либеральным. Но положение печати лишь отчасти регулировалось им: в гораздо большей степени оно определялось различными административными распоряжениями, по частям изменявшими устав. Он подвергался изменениям и в законодательном порядке, вытравившем из него значительную часть либерализма. Всем учебным округам было предписано, чтобы «цензоры не пропускали никаких артикулов, содержащих известия и рассуждения политические», при чем объяснялось, что обо всем, касающемся правительства, можно писать только по воле самого правительства, к-му лучше известно, что и когда сообщить публике. Злоключения печати не исчерпывались замечаниями, предупреждениями и запрещениями обсуждать тот или иной вопрос: за период 1804—1811 гг. было немало случаев конфискации книг по разным причинам и поводам. Подвергались гонению и книги религиозного содержания. Сначала преследовали масонские и мистические книги, допуская их к печатанию со значительными ограничениями; потом с них сняли опалу, и стали преследовать книги, враждебные цели библейских обществ. 12 апреля 1812 г министры еще раз занялись печатью, было решено, чтобы издатели всех газет, почерпали из иностранных газет только такие известия, которые до России вовсе не касаются, а имеющие некоторую связь с нынешним нашим политическим положением заимствовали единственно из «С.-П. Ведомостей», которые издаются под ближайшим присмотром». Но так как «С.-П. Ведомости» не считали нужным оповещать публику о грядущих событиях, то и частные газеты должны были молчать о том, чего скрыть было нельзя уже с 1811 года — приближение войны с Францией. Некоторые из иностранных газет были задержаны вообще. Неосведомленность о происходящих событиях была в об-ве и во время войны, «печатного от правительства почти ничего не было». Учитывая настроение высших кругов об-ва, проникнутых сильной неприязнью к французам, и понимая важное значение повременной печати, пра-во решило сделать ее орудием своих целей. В этих видах, например, Гречу было дано разрешение на издание «Сына Отечества». Русское общество или совсем ничего не знало о современном положении дел или получало известия, сильно прикрашенные, преломленные сквозь призму воинственного патриотизма и «обезвреженные» цензурой; проверять же известия, касающиеся военных действий, газеты не имели права, да и возможности, т. К. не держали на театре военных действий своих кор-ов и не могли прибегать к иностранным газетам. Приходилось довольствоваться официальными сведениями, о доброкачественности которых нагляднее всего свидетельствуют знаменитые растопчинские афиши, полные заносчивости и хвастливости. Основанием для этих афиш служили донесения из главной квартиры, а оттуда возвещалось только о победах и о взятии в плен французов, об отступлении же и его причинах не говорилось ни слова. Так, донесение Кутузова от 27 августа было напечатано в «Северной Почте», но из него были выпущены строки, которые могли произвести неблагоприятное впечатление. Т.ж. официальное «известие из Москвы от 17 сентября» прямо утверждало, что французы сами жгли Москву и разбивали ядрами дома. Результатом такой политики замалчивания и даже искажения истинных фактов была полная неосведомленность населения, невозможность приготовиться к грядущим событиям и потому напрасные жертвы людьми и имуществом.. Идеи патриотизма и народности, порожденные войной 1812 г., были ведущими в русской общественной мысли и журналистике как в 1812–1815 гг., причем в русской периодике сразу наметились две линии в трактовке этих идей. В «С-П ведомостях», «Моск. ведомостях» и «Северной почте», в «Чтении в Беседе любителей рус. слова» Шишкова и «Русском вестнике» Глинки господствовали официальный патриотизм и правительственная народность. Иную позицию занимал журнал Греча «Сын отечества», здесь вопросы патриотизма и народности решались в духе гражданского свободомыслия. «Сын отечества» стал самым передовым журналом в годы Отечественной войны благодаря тем материалам, в которых проявлялось эти позиции, содержались элементы будущей дворянской революционности. Остро ощущая потребности своего времени, Греч понимал, что только такие материалы могут дать успех «Сыну отечества», нейтрализовать влияние на современников «Вестника Европы» и «Рус. вестника». Близко к «Рус. вестнику» в это время стоял и другой моск. журнал – «Вестник Европы». Вопрос о характере войны им также трактовался в духе самодержавия и православия. К истинным «сынам отечества», защитникам России, причислялись только царь и дворянство. При всем сходстве позиций этих изданий между ними была и разница: в «В. Европы» нет грубого шовинизма и назойливой хвастливости, правительственная линия проводилась более тонко. Кроме того, в журнале сотрудничали лучшие литературные силы.^

1812 год, не мог пройти без яркого отражения в современной ему русской журналистике.В частности, особенно горячо отозвался на события 1812 года «Русский Вестник» С.Н. Глинки. В 1808 году он начал издавать «Русский Вестник».

Приступая к изданию своего журнала, С.Н. Глинка не желал ограничивать его общественной роли исключительно только борьбой с Западом и в частности с наполеоновской Францией, и в объявлении, напечатанном в «Московских Ведомостях», дал обещание помещать в своем журнале все то, что «непосредственно относится к русским», что «может услаждать сердца русские». И он был до известной степени верен этой программе: в книжках «Русского Вестника» за 1808—1811 гг. мы встречаем ряд стихотворных пьес, рассуждений, повестей и анекдотов, посвященных наивному восхвалению величия русского духа. Усердно собирая весь этот материал из области русского прекраснодушия, издатель вместе с тем старался показать, что русская культура, уже в древности, до Петра Великого, отличалась высокой самобытностью и мощью, а поэтому и после Петра не нуждается в подражаниях и заимствованиях и может идти своим собственным путем. Однако этот общий фон журнала, т.е. наивное возвеличение русской самобытности и мощи, уже с первых лет издания «Русского Вестника», нужен был издателю не сам по себе, а прежде всего для того, чтобы вырисовать на нем отрицательное отношение к Западу и в частности — к французам. Видя в них самых сильных врагов для русской самобытности, С.Н. Глинка уже с 1808 года готовит своих читателей к близкой борьбе с воинствующей Францией. Через все почти стихотворные и прозаические пьесы его журнала проходит один главный мотив — вражда к французским идеям и влияниям, и почти каждое свое рассуждение на ту или другую тему издатель оканчивает однообразным «Ceterum censeo»..., в котором слышится и угроза французам и предостережение русским, слишком доверчиво относящимся к законодателям мод и вкусов. Между тем с развитием политических событий, накануне Отечественной войны, наивные намеки С.Н. Глинки на французскую опасность получили реальное подтверждение. Наступил 1812 год.

Первое средство достигалось рядом статей и стихотворных произведений, посвященных русскому патриотизму, храбрости, великодушию и другим добродетелям. Эти статьи буквально заполняют страницы журнала за 1812 и 1813 годы. Второе средство борьбы, принижение Наполеона и французов, реализовывалось еще проще. И в торжественной оде и в прозаической статье Глинка и его сотрудники не жалели для Наполеона самых резких и даже грубых эпитетов.

Как ни наивны были эти средства борьбы против грозного врага, они, несомненно, достигали своей цели в соответствующей среде читателей «Русского Вестника». По собственному признанию издателя журнал имел за 1811 год около 750 подписчиков; из них на долю Москвы приходилось меньше трехсот, остальные пятьсот подписчиков распределялись по самым разнообразным городам и местечкам обширной России.

Журнал Глинки, созданный предчувствием французской опасности, расцвел именно в разгар Отечественной войны, т.е. в момент наиболее острой борьбы с французами, и постепенно увядал по мере того, как затихала эта французская гроза. Значение «Русского Вестника», как известно, не укрылось и от наблюдательного Наполеона: его посол Коленкур в 1808 году жаловался императору Александру I на некоторые статьи «Русского Вестника» и в том числе на статью о Тильзите; эта жалоба имела для Глинки неприятные служебные последствия в то самое время, когда А.Л. Нарышкин, восторгавшийся «Русским Вестником», собирался обратить на него внимание государя, как на предприятие в высшей степени благородное. Но с 1812 года Глинка пользовался уже милостями и доверием и императора Александра I: в качестве издателя «Русского Вестника» и вместе с тем ополченца он получил орден Владимира 4-й степени «за любовь к отечеству, доказанную сочинениями и деяниями».

^

Но в число 57 летучих листов, помещенных в издании Картавова, вошли высочайшие манифесты и приказы, воззвание Синода, сочиненная преосвященным Августином молитва, распоряжения по армии, сведения из главной квартиры, — всего 34 номера, которые могут быть названы ростопчинскими афишами только потому, что они распространялись при содействии графа. Относительно остальных 2З номеров издатель тоже делает существенную оговорку: не все они целиком принадлежат Ростопчину, — есть и такие, по которым лишь прошелся его редакторский карандаш. Во всяком случае, в настоящее время можно говорить не более, чем о 23 афишах Ростопчина.

Афиши Ростопчина в их целом были повторением размышлений Силы Богатырева, окрашенных ненавистью к французам и призывом к национальному чувству. Сам Ростопчин, вспоминая 1812 г., объяснял появление своих афиш ясно сознанной им необходимостью «держать город в курсе событий и военных действий», влиять на умы народа, «возбуждать в нем негодование и подготовлять его ко всем жертвам для спасения отечества»[3], наконец содействовать прекращению беспорядков[4].

В 1807 г. Богатырев говорил, что «Бонапарте — мужичишка, который в рекруты не годится, — ни кожи, ни рожи, ни виденья. Раз ударишь, так след простынет и дух вон».Как относилось население Москвы к афишам Ростопчина?

В простонародье, в среде мещанства и мелкого купечества, они вызывали некоторый интерес. В кругах тогдашней интеллигенции отношение к афишам было различное. М. А. Дмитриев, называя их «мастерской, неподражаемой вещью», свидетельствует, что Ростопчина тогда «винили в публике: и афишки казались хвастовством, и язык их казался неприличным»^

«Сын отечества», начал издаваться в Петербурге в октябре 1812 г. Это был второй, после «Вестника Европы», многолетний русский журнал, он выходил, с некоторыми перерывами, до 1852 г.

Редактор-издатель его, учитель словесности петербургской гимназии и секретарь цензурного комитета Н. И. Греч, смог приступить к выпуску журнала только после того, как сам царь «пожаловал» ему тысячу рублей на первоначальные расходы: правительство считало необходимым создать еще один полуофициальный общественно-политический орган, теперь уже в Петербурге. Однако ставка царя на «Сына отечества» ожидаемого выигрыша не принесла: журнал Греча оказался недостаточно благонамеренным.

«Сын отечества» имел на титуле подзаголовок «исторический и политический журнал». Политическое направление журнала не отличалось строгим единством. С самого начала в нем образовались линия умеренно-либеральная и линия гражданского патриотизма. На умеренно-либеральных позициях стоял сам Греч, который до 1825 г. не был активным защитником правительственной идеологии и «квасного» патриотизма, хоть и писал о том, что русский национальный характер состоит «в вере, в верности к государям» (1813, № 18). Все же не эти статьи определяли лицо издания. «Сын отечества» стал самым передовым журналом в годы Отечественной войны благодаря тем материалам, в которых проявлялось гражданское свободомыслие, содержались элементы будущей дворянской революционности. Остро ощущая потребности своего времени, Греч понимал, что только такие материалы могут дать успех «Сыну отечества», нейтрализовать влияние на современников «Вестника Европы» и «Русского вестника». Поэтому Греч предоставляет страницы своего журнала передовым писателям и публицистам – бывшим участникам Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (А. Востокову, И. Кованько), будущим декабристам и лицам, близким к ним (Ф. Глинке, А. Куницыну и др.).

Гражданское свободомыслие проявлялось «Сыном отечества» прежде всего в освещении характера кампании 1812 г. Эта война понимается как освободительная, как борьба за национальную независимость родины, отечества – отсюда и название журнала, – а не за веру, царя, и помещиков. В некоторых наиболее острых статьях требование национальной свободы выступало требованием свободы политической. Такая постановка вопроса о свободе позже будет близка декабристам; на ней построены, в частности, многие «Думы» Рылеева.

Отличительной особенностью «Сына отечества» на фоне других органов печати является глубокое уважение к простому народу, к русским ратникам. В отделе «Смесь» из номера в номер печатались небольшие, на десять-двадцать строк, заметки и зарисовки, изображавшие военные будни. Герой этих материалов – рядовой солдат, храбрый, выносливый, находчивый, готовый жертвовать собой в борьбе за свободу родины. Он жизнерадостен, любит шутку, острое слово, веселую задорную песню. В «Смеси» рассказывалось также о мужественном поведении крестьян на территории, временно занятой врагом. «Сын отечества» печатал солдатские и народные песни. Некоторые из них затем становились достоянием фольклора.

С конца апреля 1813 г. раз или два в неделю при «Сыне отечества» выпускаются бесплатные прибавления военно-политического характера. Серьезность статей, их размеры делали «Сын отечества» журналом, а свежесть политических новостей и периодичность позволяли ему конкурировать с официальными газетами. Оставаясь журналом, «Сын отечества» открывал пути русской частной газете.

В 1814 г. структура журнала изменяется: вводится литературный отдел, включающий не только художественные произведения, но также критику и библиографию. В 1815 г. на страницах «Сына отечества» впервые в русской печати появляется жанр годового обозрения литературы, прочно вошедший затем в русскую журналистику: он встречается у декабристов (А. Бестужев в «Полярной звезде»), у Н. Полевого в «Московском телеграфе» и больше всего у Белинского в «Отечественных записках» и «Современнике».

Если в 1812–1813 гг. «Сын отечества» был самым передовым и самым современным журналом, то после войны он заметно бледнеет: литература и критика вытесняют политику, гражданский пафос исчезает со страниц журнала; из общественно-политического он превратился в журнал научно-литературный. Новый этап в истории журнала наступит в 1816 г.