Это интересно
- ОКД
- ЗКС
- ИПО
- КНПВ
- Мондиоринг
- Большой ринг
- Французский ринг
- Аджилити
- Фризби
Опрос
Полезные ссылки
РКФ
Все о дрессировке собак
Стрижка собак в Коломне
Поиск по сайту
Преступление и наказание. Журнал преступление и наказание
«Преступление и наказание». Полная версия : Журнал «Театральный город»
Проспект премьер
yj:
«Преступление и наказание». Полная версия
Елена Омеличкина
«Преступление и наказание» Александринский театр Режиссер — Аттила Виднянский Премьера — 10 сентября 2016 года
Фото Екатерины Кравцовой
Худрук Венгерского национального театра Аттила Виднянский, приглашенный Валерием Фокиным открыть 261-й сезон Александринского театра премьерой «Преступления и наказания», решился на рискованный по нынешним меркам шаг. Работая над сценической версией великого романа Ф. М. Достоевского, он намеренно отказался от того, что уже, пожалуй, привычно и ожидаемо: он ничем не пожертвовал. Упростить, редуцировать, изъять во имя сценичности, переформатировать, сузить семантическое поле — все это словно из другой истории. Виднянский вернулся к роману во всем его объеме. Классический текст бережно сохранен. На сцене звучит подчеркнуто многоголосый и многотембровый ансамбль, состоящий из сложных, ярких партий исполнителей. И вот уже вдумчивый зритель чувствует, что, быть может, успел затосковать по такому театру, и у многих возникает свое подозрение, будто с текстами Достоевского иначе поступать и не стоит.
Фото Екатерины Кравцовой
Все это, конечно, не отменяет потребность услышать и увидеть Достоевского в современном мире. Пространство, выстроенное сценографами Марией и Алексеем Трегубовыми, катастрофическое, кризисное, подчиненное беспощадной «знаковой» сути сегодняшней культуры. Оно расколото гигантским топором и заново собрано из обломков. Увесистые белые прямоугольные конструкции, обломки стен, странно усеченные столы и стулья — это и фон, и словно демонстрация энергетической силы, фатально вторгшейся на Александринскую сцену из времени, из истории. Такова концепция, работающая в спектакле со всей очевидностью, словно нет ни единого шанса выпасть и спастись. В этом времени, в этом ритме, в этом расколе замученная до смерти белоснежная лошадь из ночных кошмаров Родиона Романовича, также распавшаяся на несколько частей, являет собой — нет, не немой, а громогласный — упрек расхристанному и утратившему высокую цель «сверхчеловечеству».
Достоевский, Россия, Петербург… Аттила Виднянский предлагает свой взгляд — чуть со стороны, немного издалека. В его спектакле нет желтого и желчного от липкой июльской духоты и пыли города с узкими улицами и затхлыми каморками. Есть с зимним холодком, гораздо более абстрактное, сюрреалистичное в своей разорванности и неровности пространство, которое оказывает, однако, не менее «мрачные, резкие и странные влияния на душу человека». Есть почти зловещий контраст между бесконечной, беспросветной петербургской ночью и монументальной «белизной» сцены. И есть ясный акцент: предательски видны улики преступления Раскольникова — следы крови Алены Ивановны (Елена Немзер) и Лизаветы (Елена Зимина). Есть обобщенный и все же, как говорили в старину, полный «электричества» чувств город полусумасшедших, в котором мертвые погребают своих мертвецов не только в евангельском, но и в буквальном смысле.
Фото Сергея Богомяко
Поминки по Мармеладову (Сергей Паршин) постепенно перерастают в фантастический, почти что булгаковский бал у Сатаны с участием самого виновника события и прочих убиенных. В роли черта неожиданно выступает добрая и благодетельная в миру Пульхерия Александровна, мать Раскольникова (Мария Кузнецова) в вызывающе красном корсете. «Все смешалось»: люди и кони, живые и мертвые, сон и реальность. Звучит музыка Баха и Моцарта. И бесцельно разглагольствует совестливый нигилист Лебезятников (Иван Ефремов), готовится к необыкновенному космическому полету влюбленный в простодушную Дуню (Василиса Алексеева) Разумихин (Виктор Шуралев), изощренно мстит Раскольникову Лужин (Валентин Захаров), требует свои деньги Амалия Людвиговна (Юлия Соколова), плачут беззащитные дети-зайчата Мармеладовых. Лизавета, в бесплодных муках родившая старуху — точную копию своей сестры-мучительницы, и после смерти продолжает страдать. А Семен Захарович Мармеладов все так же не прочь выпить, пусть и за упокой собственной души. Апогеем становится душераздирающий предсмертный монолог Катерины Ивановны (Виктория Воробьева) и ее трагический танец с воображаемой шалью, с которой она некогда танцевала при губернаторе. Сатанинский бал, поставленный Аттилой Виднянским, — бал похороненных надежд.
Фото Сергея Богомяко
Настойчиво, последовательно, пусть даже с толикой уверенной монотонности режиссер выстраивает «вИденье — видЕнье», в котором Родион Романович (Александр Поламишев) оказывается совсем не главным действующим лицом спектакля. Романтичный, слабый, растерянный юноша, он больше наблюдает за остальными, скользит тенью на фоне абстрактных очертаний города, чем действует и формулирует для себя сложные наполеоновские комплексы-концепции. Раскольников — фигура почти риторическая. И все же… Его сомнения, его явная чужеродность в мире мертвых звучат как проблеск надежды. Какой? Возможно ли… Речь, по-видимому, идет о надежде на исцеление главного героя или даже многих подобных, бывших и нынешних, молодых людей, отчего-то лишенных жизненного опыта, мировоззрения, целей. Виднянский нравственного пафоса не убоялся — повернул всю громаду спектакля к ускользающей тени вопроса о высокой морали.
Соня Мармеладова (Анна Блинова) не только радуется самой возможности спасти постоянно рефлексирующего Раскольникова, но и обладает способностью к действию. В ее хрупкой, почти детской фигурке есть сила веры, стремления к добру, которые помогают ей ждать, терпеть любые страдания и простить даже последнего грешника.
Фото Екатерины Кравцовой
Те, кто знаком с работами Виднянского, узнают в «Преступлении и наказании» его настойчивость, его принципы, его интеллектуальный посыл, возможно, даже идейный стимул, резонирующий с напряженной полифонией русского романа. Но невозможно не заметить и иное. Спектакль предназначен для Александринской сцены. И за это предназначение режиссер ответил не столько зрелищностью и мощью, сколько особым отношением к главному: Александринка — традиционно «театр прославленных мастеров». В композиции Виднянского звучат темы ее сегодняшних артистов. Звучат эффектно, ярко и в то же время точно, проникновенно. Виднянский определил территории, словно сами собой возникли жанровые разграничения, стилистические находки. Театральность постановки — в актерской разноплановости, в игре — лукавой, непростой, небанальной, с подчеркнутым смыслом и неподдельным ощущением боли. Тут в актере — все непросто, по Достоевскому…
В отличие от Раскольникова, Порфирий Петрович (Виталий Коваленко) — уже «человек законченный», лишенный будущего, этакий Гэри Олдман из фильма «Леон», гипнотизер и буффон, любитель классической музыки, психологического насилия и экспериментов над своими жертвами. Голос Порфирия Петровича то срывается на гомерический, дьявольский хохот, то становится вкрадчивым, отстраненно серьезным. Хамелеон, фиглярствующий палач в красной шапке и монах-исповедник в одном лице. Но именно он выдирает гвоздодером гвоздь, который Раскольников вбил в Священное Писание, а значит — в Тело Христа, совершив от отчаяния и усталости еще одно страшное преступление.
Фото Екатерины Кравцовой
Накануне премьеры Аттила Виднянский много говорил об утрате веры. Да, глобальный вопрос. Но этим самым вопросом так личностно дорог Достоевский читателю и зрителю — тому, кто в расколотом гигантским топором мире ищет свое человеческое предназначение и не страшится думать, что будет во время и после нашей жизни.
Появляющийся образ двойника Раскольникова в какой-то момент становится смысловым центром спектакля. Скользкий, напомаженный, беспрестанно извивающийся мерзкий хищник и развратник Свидригайлов (Дмитрий Лысенков) в изящном клетчатом пальто, раскаиваясь в своих преступлениях, выбирает путь самоубийства как единственно возможный для человека неверующего способ искупления содеянного. Округлившиеся от ужаса в минуты прозрения глаза блистательно сыгранного Лысенковым запутавшегося человека, отчаяние, с которым он мечется по стремительно сдвигающимся белым конструкциям… ощущение тупика. Но Свидригайлов не случайно нажимает на курок в тот самый момент, когда Раскольников раскаивается и признается в убийстве. Такой синхрон в финале — ясный итог режиссерской мысли. За определенностью этой мировоззренческой антитезы — сила и страсть современной сцены, какой она показалась Виднянскому в Александринском театре.
Фото Екатерины Кравцовой
Преодолев трусость, сомнения и страх, Родион готов вместе с каторжниками и с помощью Сони пройти все ступени покаяния, чтобы вновь обрести в себе Бога. На такое искупление может не хватить земной человеческой жизни. Но тем оно и ценно.
Автор: Елена Омеличкина
goteatr.com
Преступление и наказание | Историк
Какая судьба ждала тех людей, которые безраздельно правили Третьим рейхом в 1933–1945 годах? Все ли они понесли наказание за преступления, совершенные нацистским режимом?
На Нюрнбергском процессе был вынесен приговор главным немецким военным преступникам
Вопрос о том, кто правил фашистской Германией, почти всегда оставался без подробного ответа. По большому счету деталей и не требовалось: всем известно, что страной управлял ее фюрер Адольф Гитлер. На слуху было всегда еще с десяток-другой имен людей из его ближайшего окружения и наиболее крупных немецких военных преступников, на совести которых миллионы жизней.
Организованная преступная группировка
Однако это только верхушка преступного айсберга. В нацистской Германии существовал вполне определенный круг людей, в руках которых находились основные рычаги управления страной. В ходе трибунала над главными военными преступниками в Нюрнберге также была признана преступной «группа, состоящая из членов политического руководства» – это партийный аппарат НСДАП, Национал-социалистической рабочей партии Германии. Задачей «политического руководства» была, как определил трибунал, «помощь нацистам в приобретении, а затем, после 30 января 1933 года, – в сохранении контроля над германским государством». То есть фактически именно эта группа, во главе которой стоял фюрер и рейхсканцлер немецкого народа Гитлер, и руководила Германией. Она возглавила нацификацию страны, а затем развертывание репрессий, подготовку войны и мобилизацию всех сил общества на ее ведение.
Иными словами, если карательная политика оказалась в руках СС, за войну отвечали генералы вермахта, внешнеполитическое прикрытие обеспечивали дипломаты, а промышленность поднимали капитаны германской индустрии, то политическое руководство страной осуществляла узкая группа высших партфункционеров.В эту группу входили две категории партийных чиновников: рейхслейтеры (руководители главных управлений в системе имперского руководства НСДАП) и гаулейтеры (главы партийных организаций гау, то есть областей). Все эти люди были для Гитлера своеобразным кадровым резервом, к которому он постоянно обращался, когда речь шла об управлении страной или оккупированными территориями. Они также являлись депутатами рейхстага.
Компетенция большинства рейхслейтеров выходила далеко за рамки партийной жизни, многие из них одновременно были имперскими министрами или занимали высокие посты в общественных организациях и государственных ведомствах. Гаулейтеры параллельно являлись главами выборных органов своих регионов, председателями и министрами земельных и имперского правительств, а также имперскими наместниками (рейхсштатгальтерами) и имперскими комиссарами обороны подведомственных им территорий. Их власть над Германией была абсолютной и ограничивалась лишь волей стоящего над ними Гитлера.
В апреле 1945 года эта группа высших партийных функционеров страны насчитывала 67 человек, включая самого фюрера. Крах Третьего рейха стал и их личным крахом, но вот вопрос: какая судьба ждала людей, безраздельно правивших Германией в 1933–1945 годах? Понесли ли они наказание за преступления, совершенные нацистским режимом?
Поражает слишком малое число высших партфункционеров, которые пали в боях за Третий рейх в последние дни войны. Таких было только трое: 20 апреля в Нюрнберге во время атаки американских войск погиб гаулейтер Франконии Карл Хольц, на следующий день во Франкфурте-на-Одере советская пуля нашла гаулейтера Кургессена Карла Герланда, а 8 мая чешские партизаны расстреляли безвестного эсэсовца, так и не узнав, что это был гаулейтер Нижней Силезии Карл Ханке, которого всего за девять дней до того Гитлер в своем завещании назначил рейхсфюрером СС.
Самоубийство как самый простой выход
Вслед за своим фюрером добровольный уход из жизни выбрала почти треть (21 человек) высшего политического руководства Третьего рейха. Этому находится несколько объяснений.
С одной стороны, это был крах не только личной карьеры. Вероятно, многие осознавали, что их ждет превращение из влиятельных и практически бесконтрольных властителей в презираемых всеми изгоев, а кроме того, утрата весьма приличных состояний. Но эти люди были и довольно искушенными политиками, чтобы не понимать, что им придется отвечать за совершенные режимом преступления. Перспектива же судебного процесса иногда бывает страшнее самой казни. С другой стороны, Третий рейх был государством идеологическим, и, как бы пафосно это ни звучало, для многих нацистов падение режима и гибель фюрера стали также личной человеческой катастрофой. Для них Гитлер был мессией, без которого они не представляли своей жизни в дальнейшем. Ну и, наконец, крушение – как они считали – Германии тоже давало вполне весомый повод для того, чтобы покончить с собой.
Список высокопоставленных самоубийц возглавил сам Адольф Гитлер, застрелившийся вместе со своей женой Евой Браун 30 апреля 1945 года в фюрербункере в Берлине.
Двое ближайших и старейших соратников Гитлера сумели свести счеты с жизнью, будучи уже подсудимыми Нюрнбергского трибунала, – в своих камерах, невзирая на неусыпный контроль американской охраны. 25 октября 1945 года повесился имперский организационный руководитель НСДАП и одновременно глава Германского трудового фронта, рейхслейтер, доктор философии Роберт Лей; а 15 октября 1946 года, уже после вынесения ему смертного приговора, принял цианистый калий главнокомандующий люфтваффе, председатель рейхстага и с 1941 года официальный наследник фюрера рейхсмаршал Герман Геринг.
ЕСЛИ КАРАТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ОКАЗАЛАСЬ В РУКАХ СС, ЗА ВОЙНУ ОТВЕЧАЛИ ГЕНЕРАЛЫ ВЕРМАХТА, а промышленность поднимали капитаны германской индустрии, то политическое руководство страной осуществляла узкая группа высших партийных функционеров
Многие из видных нацистов не стали дожидаться плена. Гаулейтер Северной Вестфалии и статс-секретарь Имперского министерства восточных оккупированных территорий Альфред Мейер покончил с собой 11 апреля 1945 года в Гессиш-Ольдендорфе. 15 апреля за ним последовал гаулейтер Галле-Мерзебурга Лео Эггелинг: причиной его смерти в Галле также считается самоубийство. Гаулейтер Берлина, имперский руководитель пропаганды, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии, президент Имперской палаты культуры и имперский уполномоченный по тотальной войне доктор Йозеф Геббельс и его жена Магда 1 мая 1945 года отравились цианистым калием, предварительно умертвив своих шестерых детей. На следующий день при неудачной попытке бежать из Берлина, страшась советского плена, принял яд личный секретарь фюрера, начальник Партийной канцелярии, имперский министр без портфеля, рейхслейтер Мартин Борман. В тот же день, застрелив предварительно свою жену, выстрелил себе в голову гаулейтер Мюнхена – Верхней Баварии Пауль Гислер.
7 мая наступил черед гаулейтера Гессена-Нассау Якоба Шпренгера, покончившего с собой вместе с женой в Кёссене. 8 мая в Ольденбурге застрелился бывший гаулейтер Южного Ганновера – Брауншвейга, имперский министр науки, воспитания и народного образования Бернгард Руст, а в Осло, в замке Скаугум, подорвал себя гранатой гаулейтер Эссена и имперский комиссар Норвегии Йозеф Тербовен. В течение следующей недели из жизни ушли еще четверо: гаулейтер Нижнего Дуная Гуго Юри (9 мая), гаулейтер Верхней Силезии Фриц Брахт (9 мая), гаулейтер Судетенланда Конрад Генлейн (10 мая; он как раз узнал, что американцы, которые взяли его в плен, собираются передать его чехам) и гаулейтер Вюртемберга-Гогенцоллерна Вильгельм Мурр (14 мая; когда их вместе с женой арестовали французские военные, Мур и его супруга приняли яд и на тот момент не были опознаны).
Следующими стали двое, для которых смерть точно явилась способом избежания самой суровой расплаты за чудовищные преступления. 19 мая по дороге в концлагерь Дахау, несмотря на бдительность американского конвоя, раскусил ампулу с цианистым калием начальник личной канцелярии фюрера НСДАП, рейхслейтер Филипп Боулер, курировавший в свое время программу уничтожения (эвтаназии) неизлечимо больных, а чуть позже, 23 мая, в британском контрольном лагере № 031 под Люнебургом во время обыска такое же решение принял для себя рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
До конца 1945 года свели счеты с жизнью гаулейтер Восточного Ганновера Отто Телшов (31 мая) и гаулейтер Кобленца-Трира и начальник гражданской администрации оккупированного Люксембурга Густав Симон (18 декабря).
Еще троим для того, чтобы утвердиться в мысли покончить с собой, понадобилось больше времени. Бывший председатель Народной судебной палаты и последний министр юстиции Третьего рейха Отто Тирак повесился 22 ноября 1946 года в лагере для перемещенных лиц в Эзельсхейде. 6 апреля 1947 года накинул на шею петлю в тюремной камере в Нюрнберге имперский министр продовольствия и сельского хозяйства и имперский руководитель крестьян Герберт Бакке. Наконец, бывший председатель Высшего партийного суда Вальтер Бух сумел пройти процесс денацификации, получить пять лет заключения и лагерей, выйти на свободу, но лишь затем, чтобы 12 ноября 1949 года, перерезав себе вены, утопиться в озере Аммерзее.
Возмездие
Из 67 высших партийных функционеров Третьего рейха 12 человек (18%) были казнены. При этом стоит обратить внимание на то, что для подавляющего большинства это стало возмездием отнюдь не за их политическую деятельность. Иерархи нацистской империи получали суровые приговоры за преступления, совершенные ими не на постах гаулейтеров, а на различных административных постах, в том числе занимаемых ими на оккупированных территориях.
Первым в этом списке оказался гаулейтер Бадена и начальник гражданской администрации оккупированных Эльзаса и Лотарингии Роберт Вагнер, гильотинированный по приговору французского военного трибунала 14 августа 1946 года близ Бельфора.
Сразу шесть представителей партийной элиты были повешены 16 октября 1946 года в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала. Отметим, что лишь одному из них – бывшему гаулейтеру Франконии Юлиусу Штрейхеру – вменили в вину преступления идеологического характера, а именно развязывание антисемитской пропаганды и призыв к физическому уничтожению евреев. Преступления всех остальных, согласно приговору, были связаны уже непосредственно с подготовкой и ведением войны. На эшафоте в Нюрнберге также закончили свою жизнь генерал-губернатор оккупированной Польши, рейхслейтер Ганс Франк; руководитель внешнеполитического управления НСДАП, уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, имперский министр восточных оккупированных территорий, рейхслейтер Альфред Розенберг; руководитель фракции НСДАП в рейхстаге, бывший имперский министр внутренних дел, имперский протектор Богемии и Моравии, рейхслейтер Вильгельм Фрик; имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и гаулейтер Тюрингии и генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы Фридрих Заукель.
В должностные обязанности гаулейтера Верхнего Дуная Августа Эйгрубера входил надзор за самым известным фашистским концлагерем на территории Австрии – Маутхаузеном. На процессе, который был посвящен преступлениям, совершенным в этом лагере, он был приговорен к смертной казни и повешен 28 мая 1947 года во дворе тюрьмы Ландсберга-на-Лехе.
ИЕРАРХИ НАЦИСТСКОЙ ИМПЕРИИ ПОЛУЧАЛИ СУРОВЫЕ ПРИГОВОРЫ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ, совершенные ими не на постах гаулейтеров, а на различных административных постах, в том числе занимаемых ими на оккупированных территориях
По приговорам военных трибуналов было казнено еще четверо нацистских партфункционеров. 19 июля 1947 года в Любляне был повешен гаулейтер Каринтии и высший комиссар в оперативной зоне Адриатического побережья Фридрих Райнер, а через четыре дня в Познани – гаулейтер Вартеланда Артур Карл Грейзер. 14 февраля того же года в Москве расстреляли гаулейтера Саксонии Мартина Мучманна. Наконец, в Варшаве 28 февраля 1952 года последним из правителей Третьего рейха был казнен гаулейтер Данцига – Западной Пруссии Альберт Форстер.
К представителям партийной верхушки Германии, которых настигло справедливое возмездие, можно отнести и тех, кто закончил свои дни не на свободе, а в местах заключения. Таких, впрочем, было немного – всего четыре человека. Двое из них скончались в американском лагере для перемещенных лиц – это имперский наместник Баварии, рейхслейтер Франц Риттер фон Эпп (31 декабря 1946 года) и имперский казначей, рейхслейтер Франц Ксавер Шварц (2 декабря 1947 года). Двое других за свои преступления получили по приговору суда пожизненный срок в тюрьме, который полностью отбыли. Гаулейтер Восточной Пруссии и имперский комиссар Украины Эрих Кох умер 12 ноября 1986 года в тюрьме польского города Барчево, отсидев 27 лет, а заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс, прошедший через Нюрнбергский процесс, покончил с собой (по официальной версии) 17 августа 1987 года – после 40 лет заключения в берлинской тюрьме Шпандау.
Приговоры – суровые и не очень
Следующие 23 человека из нашего списка (напомним, в апреле 1945 года группа высших партийных функционеров насчитывала 67 человек) оказались на скамье подсудимых и получили различные сроки заключения. На первый взгляд создается впечатление, что в целом их постигло заслуженное наказание. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что все не так просто. Дело в том, что из этих 23 преступников лишь немногие были приговорены к заключению на более-менее серьезные сроки, которые потом отбыли в значительной мере. Большинство отделались довольно мягкими приговорами. Все они провели свои последние дни на свободе.Ниже мы приводим список нацистских лидеров с указанием реального срока их пребывания в тюрьме и лагерях (с учетом предварительного заключения, при этом отбытые сроки округлялись до полугода).
Международным военным трибуналом Герман Геринг (на фото слева) был приговорен к смертной казни, Рудольф Гесс (слева) – к пожизненному заключению
21,5 года – имперский руководитель молодежи и рейхслейтер, а позже гаулейтер Вены Бальдур фон Ширах был приговорен к 20 годам тюремного заключения на Нюрнбергском процессе; он полностью отбыл срок в Шпандау и в сентябре 1966 года вышел на свободу.
11 лет – глава экономической комиссии НСДАП, а позже имперский министр экономики и генеральный уполномоченный по вопросам военной экономики Вальтер Функ также был признан виновным Международным военным трибуналом в Нюрнберге, приговорен к пожизненному заключению, но в мае 1957 года освобожден по состоянию здоровья.
10 лет – гаулейтер Магдебурга-Ангальта Рудольф Йордан в 1946 году был передан американцами Советскому Союзу, в 1950-м он по суду получил 25-летний срок заключения, однако в октябре 1955 года по просьбе правительства ФРГ был отправлен в Германию и там освобожден.
10 лет – гаулейтеру Померании Францу Шведе-Кобургу было вынесено несколько приговоров, но он был отпущен лет на 5 раньше присужденного ему срока.
8 лет – гаулейтер Нижней Франконии Отто Геллмут два года жил под чужим именем и только в мае 1947-го был арестован американцами, тогда же получил пожизненное, но вскоре срок сократили, на свободе бывший гаулейтер оказался уже в 1955-м.
8 лет – непосредственный командир ефрейтора Гитлера в Первую мировую войну, а затем глава центрального издательства НСДАП «Эйхер Ферлаг», рейхслейтер Макс Аманн также вышел на 5 лет раньше срока; правда, все его многомиллионное состояние было конфисковано.
6 лет – гаулейтер Дюссельдорфа Фридрих Флориан был отпущен на свободу раньше присужденного ему срока примерно на год.
6 лет – гаулейтеру Везера-Эмса Паулю Вегенеру в ноябре 1949 года англичанами был вынесен приговор – 6,5 года тюремного заключения, но он был освобожден в мае 1951 года.
5,5 года – гаулейтер Шлезвига-Гольштейна и имперский комиссар Остланда (то есть глава немецкой оккупационной администрации на территории Белоруссии, Латвии, Литвы и Эстонии) Хинрих Лозе получил в 1948 году 10 лет, но в феврале 1951 года был отпущен по состоянию здоровья.
5 лет – имперский шеф прессы, рейхслейтер Отто Дитрих в 1949 году на процессе по делу «Вильгельмштрассе» в Нюрнберге был приговорен к 7 годам заключения, однако освобожден в августе 1950 года.
5 лет – бывший имперский руководитель крестьян и имперский министр продовольствия и сельского хозяйства, автор нацистской теории «крови и почвы», рейхслейтер Рихард Вальтер Дарре разделил судьбу Дитриха: тот же процесс, тот же срок, то же освобождение.
5 лет – глава Имперской трудовой службы, рейхслейтер Константин Хирль в связи с возрастом (в 1945 году ему было уже 70 лет) был осужден на небольшой срок.
5 лет – гаулейтер Южной Вестфалии Альберт Гоффман после освобождения успешно занимался бизнесом и стал генеральным директором фирмы Basalan.
4,5 года – еще один участник процесса по делу «Вильгельмштрассе», гаулейтер зарубежной организации НСДАП и статс-секретарь Имперского министерства иностранных дел Эрнст Боле получил в апреле 1949-го 5-летний срок, но уже в декабре того же года был амнистирован.
4 года – гаулейтер Гамбурга Карл Кауфман был освобожден досрочно по состоянию здоровья.
4 года – гаулейтер Швабии Карл Валь в декабре 1948 года был приговорен к тюремному заключению на 3,5 года, но освобожден уже в сентябре следующего года.
3,5 года – имперский руководитель Главного управления коммунальной политики, рейхслейтер Карл Филер был арестован, однако приговор ему оказался мягким.
3,5 года – последний имперский руководитель молодежи, рейхслейтер Артур Аксман в апреле 1949 года был приговорен к 3 годам и 3 месяцам рабочих лагерей (с зачетом времени, которое он уже провел в заключении).
3 года – гаулейтер Кёльна-Ахена Йозеф Грое дважды приговаривался к различным срокам и оба раза амнистировался.
3 года – гаулейтер Южного Ганновера – Брауншвейга Гартман Лаутербахер дважды оказывался в лагерях (в Германии и Италии), и оба раза ему чудесным образом удавалось бежать.
3 года – гаулейтер Зальцбурга Адольф Шеель в 1948 году получил 5 лет лагерей, но за него вступился архиепископ Зальцбурга, указав, что гаулейтер сдал город без боя, что позволило избежать полного его разрушения; в том же году Шеель был отпущен.
1,5 года – бывший гаулейтер Кургессена Карл Вейнрих потерял свой пост еще в октябре 1943 года, когда союзная авиация практически сровняла с землей Кассель, к 1945-му он давно уже был не у дел, потому и срок получил небольшой.
9 месяцев – последний начальник штаба штурмовых отрядов (СА) Вильгельм Шепманн был арестован только в апреле 1949 года и в июне 1950-го приговорен к 9 месяцам тюремного заключения.
Но есть и те, кто вовсе избежал наказания. Причем если один из них – гаулейтер Вестмарка Вилли Штер, который перебрался после войны в Канаду, воспользовавшись тем, что о нем позабыли, – ничего из себя особо не представлял (да и занял он этот пост лишь в январе 1945 года), то двое других были людьми серьезными.
Франц Хофер, гаулейтер Тироля-Форарльберга, с 1943 года одновременно занимал пост имперского комиссара обороны оперативной зоны Альпенланд (Бозен, Триест, Беллуно), в связи с чем ему грозило суровое наказание. Однако в 1948-м, когда Хофер провел в американском лагере уже почти три года, он смог бежать, после чего жил и работал в Руре сначала под чужим, а с 1954 года под своим именем. И это притом, что в июне 1949-го в Австрии он был приговорен заочно к смертной казни. Хофер умер своей смертью в 1975 году в Мюльхайме-на-Руре в возрасте 73 лет.
Также при таинственных обстоятельствах удалось бежать из американского лагеря гаулейтеру Штирмарка, обергруппенфюреру СА Зигфриду Уиберрейтеру. Причем произошло это именно в тот момент, когда Югославия потребовала его выдачи по обвинению в массовых расстрелах в Граце. Его вывезли в Аргентину, а в 1980-х он вернулся с чужим паспортом в Германию, где и умер в декабре 1984 года в возрасте 76 лет.
Константин ЗАЛЕССКИЙ
xn--h1aagokeh.xn--p1ai
Преступление и наказание / Журнал «Гражданин-Созидатель»
Начавшаяся в Киеве серия политических убийств, уже открытых, уже не маскируемых под самоубийства – яркое свидетельство агонии режима. Как правило к открытому террору прибегают тогда, когда любые другие методы уже недостаточны, чтобы удерживать ситуацию под контролем. Даже у Гитлера и даже в апреле 1945 года гестапо работало в рамках нацистских, но все же законов, процедура соблюдалась.
Группенфюреру Фегелейну, прежде, чем расстрелять его по личному приказу фюрера 29 апреля 1945 года гестаповцы аккуратно зачитали приговор. Эскадроны смерти и бессудные убийства появляются тогда, когда режим уже не в состоянии существовать по своим же законам, но и ответственность за политические убийства на себя взять боится.Это период наибольшей опасности режима для людей, проживающих на подконтрольных ему территориях.
Во-первых, ввиду того, что единственной задачей режима становится уже не выживание, а продление агонии, будущее страны и народа его абсолютно перестает интересовать. Все ресурсы бросаются на то, чтобы выторговать у истории несколько лишних часов. Если для этого надо лишить средств к существованию и обречь на смерть миллионы или десятки миллионов сограждан, это будет сделано.
Во-вторых, начав убивать режим уже не может остановиться. Террор быстро становится массовым и теряет избирательность. Подобные режимы состоят из трусов, верящих в абсолютное торжество насилия. Вспомнив обвинения, предъявлявшиеся «кровавому режиму» Януковича со сцены майдана, легко установить, что наци и их пособники облыжно обвиняли Виктора Федоровича ровно в тех преступлениях, которые совершили потом сами. И четко формулировали цель таких преступлений - запугать политических оппонентов. Наци знают, что сами бы они такой власти страшно боялись. Вот и пытаются парализовать страхом своих врагов.
Но поскольку интересы режима, а фактически нескольких десятков политиков, приходят в противоречие с интересами всего народа, то и во врагах у режима очень быстро оказывается весь народ. Даже активные сторонники режима, еще сами того не зная, уже постепенно переходят в разряд врагов.
Поначалу репрессии падают на головы людей заметных, знаковых или чем-либо досадивших конкретным руководителям режима. Именно так (в качестве личных врагов), во время второго триумвирата Лепид внес в списки подлежащих убийству своего брата Луция Эмилия Павла, а Антоний своего дядю Луция Юлия Цезаря и известного оратора Цицерона. Затем география репрессий расширяется на все сопротивление, на следующем этапе репрессиям подвергается уже и лояльная режиму официальная политическая оппозиция. В конце концов, даже сторонники режима оказываются в рядах врагов народа. Кто-то не успел вовремя уловить колебание генеральной линии и не вписался в очередной тренд, а кто-то оказался конкурентом в борьбе за иссякающие дефицитные ресурсы. Кого-то же могут убить и для организации пиар-акции – вот, мол, посмотрите, наших же тоже убивают, так что это не мы.
Но расширяясь, репрессии сужают сферу безопасного существования. Как бы громко Вы ни кричали «хайль!», это уже не гарантирует выживание. На определенном этапе самым широким слоям населения становится понятно, что обезопасить себя от пули «патриотического» убийцы или от ночного стука в дверь, после которого человек уходит и не возвращается, можно только свернув шею режиму. И тогда режим обречен, поскольку миллионы, ранее разделенные идеологическими, этническими, конфессиональными противоречиями, объединяются в одном стремлении – вначале спастись от режима убийц, а уж затем выяснять отношения между собой.
Так что, подкиевскую Украину ждут тяжелые времена. Вот именно сейчас начинается последний, самый кровавый этап ее существования, когда вначале режим попытается напоследок забрать с собой всех, а затем будут ловить и вешать верхушку и обслугу режима. Если до сих пор Вы считали, что на Украине происходит что-то ужасное, Вы ошибались – все только начинается.
Состояние режима хорошо понимают США, которые денег не дают, но усиленно готовят его к войне. Американские «советники» на Украине, американские вооружения и учения в Прибалтике, американские заявления за гранью приличия и даже здравого смысла, призваны показать украинским, а в идеале и восточноевропейским трусам, что Америка с ними и толкнуть их на открытую войну с Россией. Ибо хотят, но боятся, так как понимают, что могут не успеть убежать. И прекрасно знают, что статья 5 Вашингтонского значит для США не больше, чем британские гарантии Польше в 1939 году значили для правительства Его Величества. Но Британия, хоть и не стала спасать Польшу, войну Германии объявила. США даже формально в конфликт за Украину или за Прибалтику не вступят. Поэтому наци-лимитрофам необходимо как можно более существенное американское военное присутствие на передовой линии, чтобы быть уверенными, что в случае войны войска США попадут под огонь и Вашингтон не сможет отвертеться. США играют в опасную игру, полагая, что они смогут и союзников успокоить, и войска в последний момент из-под удара убрать. В конце концов, США могут и пожертвовать сотней-другой собственных маргиналов (приличные люди в американскую армию служить не идут). Но, с учетом острой внутренней борьбы в Вашингтоне, которая давно вышла за рамки правил и здравого смысла, игра крайне опасная и в любой момент события могут выйти из-под контроля администрации США.
Однако, как бы ни развивались события для США и России, для Польши и Прибалтики, да и для всего человечества в конечном итоге, для Украины вариантов нет. Она все равно будет воевать и воевать, скорее всего не с Россией, а с освободительной армией народных республик. Россию втянуть в войну уже не вышло. Остался последний способ – самим объявить войну России. Нынешнее руководство слишком трусливо для такого решения. А наци, которые готовы объявить войну кому угодно не могут прийти к власти легально. В случае же очередного государственного переворота с крючка США может соскочить Европа, которая и так уже жалеет, что по глупости поддержала «демократическую революцию», против «кровавого тирана». Да и сам приход неприкрытых наци к власти даст старт дальнейшему территориальному распаду Украины.
Поэтому более перспективным, с точки зрения организации, является вариант возобновления боевых действий в ДНР/ЛНР, с одновременным валом политических репрессий в тылу, в том числе в Киеве, который до сих пор массовых репрессий избегал. В столице бывшей Украины оставаться теперь не просто небезопасно, но смертельно опасно. Отказ сторонника Русского мира от эмиграции или ухода в подполье сегодня равносилен самоубийству.
Не думаю, что США рассчитывают использовать Украину еще раз. Скорее всего режим поет им свою лебединую песню. Это значит, что никакой экономической, финансовой, а тем более военной помощи в сколько-нибудь существенных количествах режим не получит. Массовые репрессии дестабилизируют тыл и еще более усложнят отношения с ЕС. После поражений на фронте он останется и без дипломатической поддержки. Развал и падение режима после этого могут наступить очень быстро. Те кто считает, что режим может укрепиться, что у него много ресурсов, что он запугает одних и купит других, что ему помогут США, забывают, как в одну ночь рухнул казавшийся несокрушимым режим Януковича. 19 февраля 2014 года в предутренние часы будущие лидеры хунты еще разбегались с майдана, а нацистское пушечное мясо взывало о помощи, а 20-го к вечеру Киев уже был в их руках и они начинали устанавливать контроль над страной. Вот так же в один прекрасный момент исчезнет и действующая власть.
Но, если майдан хотел убить Януковича, который так и не дал приказ стрелять в путчистов, то можете себе только представить какое количество людей будет гореть жаждой мести (и в Донбассе, и в Одессе, и в Харькове, ив Киеве). И скольким тысячам активных нацистов, совершивших изуверские преступления они будут желать отомстить.
Можно достаточно быстро сменить ориентацию зомбированного населения и даже заставить многих искренне раскаяться. Но раны, нанесенные гражданской войной просто так не заживут. И когда раскаявшиеся придут на работу, они почти наверняка окажутся в одном офисе, а то и за соседним столом, или в одном цеху с раскаявшимся убийцей своих родных и близких или с тем, кто громко и публично одобрял убийства, а теперь тоже раскаялся. И такое соседство чревато новым социальным взрывом, когда государство простило, а народ нет и начались самосуды. Напомню, что генерал-лейтенант Яков Александрович Слащев, амнистированный советской властью, был убит в 1929 году братом одной из жертв своих репрессий. И это только самый известный, но не единичный случай самосуда.
Общество, в котором жертвы будут каждый день встречаться со своими избежавшими наказания палачами не может быть стабильным. Оно будет постоянно находиться в состоянии вялотекущей гражданской войны. Единственный способ стабилизировать ситуацию, дать народному гневу выплеснуться. И в этом отношении ситуация складывается крайне неблагоприятно для сторонников нацистов. Боюсь, что скоро они громче всех будут кричать: «Путин введи войска».
Дело в том, что если бы территория Украины занималась российской регулярной армией, то Россия несла бы международно-правовую ответственность за все происходящее на занятой территории. То есть, российские войска должны были бы пресекать разного рода эксцессы, не допускать самосуды. Необходимо было бы организовать регулярное судопроизводство, что позволило бы многим мерзавцам уйти от справедливого возмездия.
Но, как было указано выше, с высокой долей вероятности, территория будет заниматься небольшими и не до конца регулярными армиями народных республик. Даже в случае полного обрушения фронта, они смогут занять территории своих областей, при большой удаче еще Харьков и Запорожье. Чтобы двигаться дальше, нужна будет пауза и мобилизация на освобожденных территориях.
Поскольку же высока вероятность того, что начав разваливаться режим схлопнется в считанные дни, а то и часы, крупные города Новороссии могут освободить и начать там строительство народных республик местные партизаны. Армии ДНР/ЛНР, как структуры непризнанных, но все же государств, могут позволить себе ограниченный набор вольностей. Военные преступления остаются военными преступлениями и если Вы говорите, что у Вас армия и республика, то Вы должны знать какая часть стояла в месте, где произошел эксцесс, кто ее командир и т.д. После чего виновные находятся быстро. То есть, армии ДНР/ЛНР могут «не успеть» предотвратить самосуд, но не могут заниматься организацией репрессий. А вот с партизан взятки гладки. Кто они, откуда пришли и куда потом делись никто не знает – народные мстители. После войны никто не расследовал насколько правомерно были повешены партизанами конкретные старосты и конкретные полицаи. Поэтому малочисленность армии Новороссии, которая приводила к затягиванию боевых действий и минской имитации миротворчества, сейчас дает возможность решить сложный и деликатный вопрос, без решения которого более-менее устойчивая стабилизация на Украине невозможна.
Период безвластия на Украине должен наступить как раз после волны кровавых репрессий режима, которая началась политическими убийствами прошлой недели. Мировое сообщество не будет иметь оснований удивляться, если освободившееся от террористического режима население начнет ловить и вешать организаторов террора и слишком активных сторонников режима. Кстати, после двух-трех дней подобного «восстановления справедливости» появится не только повод ввести на освобожденную территорию российские войска, но и горячее желание 100% населения их там увидеть. Безвластие не самый лучший период в жизни любого общества, а трупы на фонарях угнетают, даже если это трупы Ваших врагов. И все это понимают быстро.
Ну а два-три дня безвластия и сведения счетов, дадут возможность выплеснуть накопленный гнев, кому-то удовлетворить свое чувство мести, кому-то успеть убежать от народных мстителей. Главное же, реальных жертв самосуда будет не так уж и много, но обществу после этого еще долго будет стыдно за то, что такой эксцесс состоялся. Человек, если он человек, отходчив и начинает быстро стыдиться своего гнева. Когда же бессудные расправы совершали обе стороны и обе знают об этом, прощение и примирение действительно могут быть взаимными.
В общем, как там конкретно все сложится с местью и прощением неясно, но Украина вступает в крайне кровавую полосу. Ожесточение велико, оружия на руках много, видимость законности рушится на наших глазах, а внешние силы не успевают быстро восстановить порядок. Любой человек, способный покинуть это царство наступающего хаоса должен воспользоваться первой же возможностью. Следующего шанса может не быть.
И на заметку господину Пайету. Посла США в Ливии убили исламистские партизаны, воевавшие за интересы Вашингтона против Каддафи. Но так вышло, что-то они не поделили. Посольство США в Киеве находится под надежной охраной, но если придет толпа… Спросите у Януковича, он в курсе.
www.grso.ru
Преступление и наказание / Мировая повестка / Главная
Один мужик из нашей деревни умер в районном ИВС. Он провел там несколько недель в ожидании суда, и все это время деревня пребывала в большом напряжении – выйдет или не выйдет. А когда он не вышел, деревня перевела дух. Он получил свое наказание не по закону, а по совести, как ее понимают в нашей местности.
Смерть эта не была случайной или естественной, хотя при всеобщем согласии ее легко выдали за смерть от старости. Мужику было под семьдесят, он крепко закладывал и был натуральным упырем. Когда он проходил по улице, соседи здоровались с ним, но только потому, что в деревне не знают, что можно не здороваться. Он никогда не сидел на лавочке у своих ворот, а это говорит о многом. В первые два года своей деревенской жизни мои родители тоже не сидели перед воротами, но им было простительно – они приехали из Москвы, к тому же еще не жили здесь круглый год, зимовать уезжали обратно и не знали всех местных приличий. А в какой-то момент дядька, которого к ним в гости привел общий приятель, прямо при знакомстве сказал: «А я дывлюсь – шо за люды поганые, на лавочку не выходят», – и засмеялся.
Засмеялся, потому что знал, конечно, что его привели к хорошим людям. Но, тем не менее, лавочка – это не шутки. Если хотя бы несколько раз в неделю ты не сидишь перед своей калиткой или на лавочке соседа, значит, ты боишься показаться людям, ты – из стыда или из презрения – не готов с ними общаться, или они не готовы общаться с тобой. Это значит, что ты вор или еще что похуже. Это значит, что если с тобой случилась беда, а ты в доме один и не можешь позвать на помощь, никто не заглянет к тебе, чтобы узнать, почему ты вдруг перестал выходить на лавочку. Тебе нет дела до других – ну и другим нет до тебя дела. И никакие мобильные телефоны не могут извести этого деревенского ритуала – ни у кого и не будет твоего номера, если человек ты «поганый».
Так вот тот упырь, который скончался в ИВС, на лавочку не выходил никогда. Зато он время от времени наведывался к одиноким старухам, чтобы потребовать денег на водку – «а не дашь – не будет тебе места ни на земле, ни на небе». Старухи ужасно его боялись, потому что знали, что он имеет в виду. Когда-то давно, еще при советской власти, он отсидел восемь лет за убийство. И это было не обычное убийство.
Обычное убийство в нашей деревне (как, думаю, и в большинстве деревень) – это непредвиденный исход ссоры между приблизительно равными соперниками, часто собутыльниками. Или это зашедшая слишком далеко расправа с пойманным вором, такое часто случалось в голодные времена в начале 90-х. Летом, когда всходили огороды, а из соседних районов приходили промышлять цыгане, мужики устраивали ночные засады, поднимали вора за руки-ноги и хлопали об землю, как простыню. Но такая расправа далеко не всегда кончалась гибелью наказанного, да и не практикуется она уже лет 15 – жить стало лучше, биться за урожай насмерть никто не станет, поколотят – и дело с концом.
Деревня у нас большая, под двести дворов, и среди ее жителей не один и не два человека когда-то отсидели за убийство по неосторожности или за причинение тяжких, повлекших за собой смерть. Они вернулись, живут, как все, и так же, как соседи, выходят на лавочку. Они не обижают старух и не замышляют убийств (как не замышляли их и раньше). Здесь не бывает такого, чтобы кто-то решил – пойду прикончу – и так и сделал.
А тот упырь так сделал, или почти так. Он пришел к бабке в самом решительном настроении и потребовал три рубля на водку. Бабка отказала, после чего он долго избивал ее и издевался как только мог, а потом снял с ворот засов и закончил дело. Поэтому когда, вернувшись с зоны, он наведывался к старухам со своими глухими угрозами, те, понятно, превращались в тварей дрожащих перед тем, кто свое право доказал и «высидел».
Вообще-то, деревня умеет избавляться от уродов. Обычно даже угрозы «спалить» достаточно, чтобы вор, которого не смогли перевоспитать побоями, переехал в другое место. Почему же община терпела соседство этого упыря? Причин было несколько. Во-первых, деньги у старух он брал редко, даже не каждый месяц, а буквально угрожал им еще реже – не было нужды. Так что у медленно зреющего общинного гнева просто не было достаточно почвы, все-таки изгнание – это крайняя мера, когда терпение уже лопнуло и восстановлению не подлежит. Во-вторых, случай-то был невиданный, люди просто не понимали, как человек, оказавшийся способным на такое злодейство и, очевидно, ни в чем не раскаивающийся, может отреагировать на ультиматум или агрессию. Как от него избавиться – убить, чтоб уж наверняка? Но так здесь вопросы не решают. Вот он и жил среди людей, изредка напоминая им, кто он такой, но не выводя их из себя окончательно.
А через несколько лет такого сосуществования в деревне совершилось еще одно дикое преступление. Ранней зимой бесследно исчез мужик по кличке Муха (кличку произвели от выражения «мухи не обидит», настолько он был незлобив и дружелюбен). Исчез – и все. А в деревне так не бывает. Случалось, что кто-то отправился на заработки в город, а там сделался бомжом, но и такой рано или поздно попадал в милицию, и вскоре в деревне становилась известна его судьба. К тому же все заранее знали, что человек далеко уезжает – такие события непременно обсуждаются на лавочках. А Муха никуда не собирался, и его судьба стала известна только весной, когда начал сходить снег, – собаки разрыли то, что от него осталось, за огородами. Не за одним огородом, а за несколькими.
Жуть, накатившая на жителей деревни, была настолько созвучна чувству, которое они испытали после того давнего убийства старухи, что версия у них могла родиться только одна. И у участкового тоже была одна версия. И у милицейского наряда, и у следователя из райцентра (до которого от нашей деревни три километра, и где, конечно, слыхали о нашем упыре) – у всех была одна-единственная версия. Упыря отвезли в ИВС, даже не задавая ему никаких вопросов.
Как раз в это время мои родители вернулись после московской зимовки. Им рассказали, что произошло, а на недоумение моего отца – как же так взяли именно этого злодея, если никаких улик против него не было – отвечали: «Билш нИкому». Ровно тем же тоном, каким отвечали ему, когда навещавший отца друг из Москвы пытался купить гуся в октябре, – «рано ще». «Да что значит «рано», объясни ты мне? Вот деньги, вон твой гусь». – «Ну, дядько Сашко, рано ще – понялы чи ни?».
Один из наших друзей, Колька-мент, который и в наряды выезжал, и охранял ИВС, рассказал, что было с нашим страшным соседом после ареста. Его посадили в самую холодную, сырую камеру и несколько недель почти не кормили. Этого хватило, чтобы он не дожил до суда. «Так нашли на него что-нибудь?» – не унимался отец. «Нет, не нашли, – отвечал Колька. – Но больше некому». В деревне у нас говорят на суржике, а в райцентре по-русски, но понимают друг друга с полуслова.
www.russ.ru
Преступление и наказание (1877 год)
Фёдор Достоевский
Работа над романом «Преступление и наказание» проходила для Ф.М. Достоевского в состоянии хронического, отчаянного безденежья. Именно тяжёлая нужда заставила его летом 1865 года обратиться в ряд периодических изданий с просьбой купить у него ещё не написанную вещь - повесть или роман. Получив отказ в «Отечественных записках», «Библиотеке для чтения» и «Современнике», он предложил её издателю «Русского вестника» М.Н. Каткову. Сохранился черновик письма в редакцию «Русского вестника», позволяющий судить о том, сколь тщательно был продуман Достоевским замысел произведения о «необыкновенной шатости понятий, подвигающей на ужасные дела», и о настигающем преступника возмездии - нравственном и юридическом: «Идея повести... - психологический отчёт одного преступления... Молодой человек, выключенный из студентов университета. живущий в крайней бедности, по легкомыслию... поддавшись некоторым странным, «недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, решил разом выйти из скверного своего положения. Он решился убить одну старуху, титулярную советницу, дающую деньги на проценты. с тем, чтобы сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства. докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твёрдым, неуклонным в исполнении «гуманного долга к человечеству»... Ему - совершенно случайным образом - удаётся совершить своё предприятие и скоро, и удачно. Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы, никаких на него подозрений нет и не может быть. Тут-то и развёртывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон берёт своё, и он кончает тем, что принуждён сам на себя донести. Принуждён, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединённости с человечеством, которое он ощутил тотчас по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли своё, убили убеждения. Преступник сам решает принять муки, чтоб искупить своё дело».
Как и ожидалось, роман увидел свет на страницах «Русского вестника»: журнал печатал его с небольшими перерывами с января по декабрь 1866 года. Второе (первое отдельное) издание «Преступления и наказания» Достоевский быстро «сторговал» петербургским книгопродавцам, и оно вышло уже в начале 1867 года. Три года спустя роман был перепечатан в составе Полного собрания сочинений писателя, изданного Ф.Т. Стелловским. «Преступление и наказание» составило здесь четвёртый, заключительный том.
В конце декабря 1876 года (на титульном листе стоит 1877 год) появилось последнее при жизни автора (второе отдельное) издание романа в двух томах. Вероятно, Достоевский просматривал корректуру, так как в тексте имеется несколько десятков авторских исправлений. Набор производился с издания 1867 года, причём было допущено немалое количество опечаток. Отпечатанная тиражом две тысячи экземпляров, книга крайне редко встречается на антикварном рынке.
Но есть издания труднонаходимые, а есть уникумы: к таковым может быть отнесено представляемое Библиохроникой «Преступление и наказание» 1876 года с дарственной надписью Ф.М. Достоевского драматургу А.Н. Островскому. Их знакомство произошло в Москве во второй половине июня 1861 года: Достоевский просил Александра Николаевича поддержать журнал «Время» и получил согласие - там были напечатаны пьесы Островского «За чем пойдёшь, то и найдёшь» и «Грех да беда на кого не живёт». В 1864 году Островский предполагал сотрудничать с другим журналом братьев Достоевских - «Эпоха», но не успел из-за прекращения издания. Весной 1864 года оба писателя участвовали в совместном литературном чтении. А последняя их встреча состоялась в 1880 году на пушкинских торжествах в Москве, где и Достоевский, и Островский выступили с речами, имевшими широкий резонанс и ставшими заметными вехами в культурной жизни России конца XIX века.
Известны 5 писем Достоевского к Островскому и 2 письма Островского к Достоевскому. Однако не подлежит сомнению, что общение двух писателей было гораздо более регулярным и насыщенным: так, имеются сведения о несохранившемся письме Достоевского к Островскому 1864 года. Ещё одним подтверждением этому служит дружеская надпись на издании «Преступления и наказания».
Островский обладал обширной библиотекой. В его письмах и дневниках часто встречаются упоминания о книгах, которые он приобрёл сам или получил в дар от многочисленных друзей. Н.Н. Луженовский, университетский товарищ сына драматурга - Сергея, вспоминал: «Кабинетом Островского была обширная высокая комната... Две стены заняты ореховыми шкафами. За их стёклами можно разглядеть солидную драматическую библиотеку литератур отечественной и иностранной. В один из шкафов собирались Александром Николаевичем книги «от авторов»: полное собрание сочинений Гончарова, Григоровича, Данилевского, Л. Толстого, издания Н.В. Гербеля и многих других. Всего в библиотеке Александра Николаевича можно насчитать до 3000 названий».
После смерти А.Н. Островского его книжное собрание перевезли из Москвы в Петербург. Часть библиотеки (936 наименований книг и журналов) внучка драматурга Мария Михайловна Шателен передала в дар Пушкинскому дому. Остальные издания оказались в усадьбе Щелыково. В исследовании А.Н. Степанова, занимавшегося судьбой московской и щелыковской библиотек писателя, говорится: «С 1914 по 1918 годы в усадьбе Островского не жил ни один из его ближайших родственников, и многие ценнейшие издания, хранившиеся в щелыковском собрании или попавшие туда после смерти драматурга, оказались безвозвратно утраченными. Уцелевшие книги были вывезены в Иваново, и в настоящее время их местонахождение неизвестно».
Автограф Ф.М. Достоевского, владельческая надпись самого А.Н. Островского и, наконец, экслибрис, который, по мнению специалистов, был заказан уже после смерти писателя как памятный знак для книг его личной библиотеки, указывают на то, что перед нами -чудом уцелевший раритет, ценнейшее свидетельство истории и культуры, пополняющее наши знания об отношениях двух великих русских литераторов.
Достоевский Фёдор Михайлович (1821-1881)
Преступление и наказание. Роман в шести частях с эпилогом. Издание четвёртое. Тома 1-2. Санкт-Петербург: Типография братьев Пантелеевых, 1877. Т.1. [6], 314 с. Т.2. 318 c. [Настоящее время издания - декабрь 1876.] В полукожаном переплёте последней четверти XIX века, с сохранением передних и задних печатных обложек обеих частей. Крышки переплёта оклеены «мраморной» бумагой, на корешке золототиснёное заглавие. Блоки необрезаны. 23,5х15,5 см. На переднем форзаце экслибрис драматурга Александра Николаевича Островского (1823-1886). На передней обложке первого тома дарственная надпись коричневыми чернилами: «Александру Николаевичу Островскому в знак глубочайшего уважения от автора». На передней обложке второго тома владельческая надпись простым карандашом: «А. Островский». На шмуцтитулах, титульных листах и в тексте обоих томов многочисленные штемпельные экслибрисы: «Юрий Шубин». В тексте первого тома многочисленные пометы простым карандашом: вписанные заглавия глав, отчёркивания и т.д. Тираж - 2 000 экземпляров.
xn--80aba1abaoftjax8d.xn--p1ai
