Это интересно
- ОКД
- ЗКС
- ИПО
- КНПВ
- Мондиоринг
- Большой ринг
- Французский ринг
- Аджилити
- Фризби
Опрос
Полезные ссылки
РКФ
Все о дрессировке собак
Стрижка собак в Коломне
Поиск по сайту
«Евразия» — Елена Крюкова. Елена крюкова евразия журнал нева
Использование жизни (Елена Крюкова. «Евразия». Za-Za Verlag, Дюссельдорф, 2017)
Книга Елены Крюковой «Евразия».Четыре основных персонажа — трое мужчин, одна женщина, через которых «Соглядатай», журналист, что описывает этих четырех, разворачивает всю панораму и вовлекает в плоть романа. Такова конструкция.Глава «Соглядатай», предваряющая основные действия. Любопытно заявлено, с самого начала идет философия: «Я так считаю: настоящий подлец редкая птица, его надо изучать и охранять, беречь насколько возможно. Подлецы харизматичны, они двигают цивилизацию вперед. Подлец носит внутри себя целый мир, двойник мира внешнего; он, меняя свой мир, попутно меняет и тот, в котором живет, и это не всегда безболезненно, наоборот, это часто больно, и невыносимо. Но через боль мы приходим в мир, и через боль покидаем его, и через лютую боль рождается в мире все новое и свежее, то, что потом назовут прекрасным и великим. А может, ужасным и великим, без разницы. Но все равно великим».Обратим внимание, и себя журналист оценивает без прикрас. «Тот, кто собирает байки и побасенки других людей о своей жизни, в глазах людей почему-то уравнен с проституткой… Моя профессия, она всегда вызывала у людей отвращение, но ведь именно она запечатлевает эпоху, драгоценное, неповторимое время». Ну да, не однажды сказано, проститутка и журналист — персонажи публичные, продажные. Нечистоплотные-де, низкие («для журналиста грязь — лакомый кусок»). Однако иной изобличит: обнажаясь — а перед журналистом тоже невольно раздеваешься — мы себя неизбежно приукрашиваем, отсюда и «четвертая власть», и негативное отношение в том числе: голые мы и подсвеченные изнутри — картина «неприглядная». Не задается ли тем самым множественность ракурсов?Дальше сразу о войне. Здесь жестко. «Тогда, в тот день, я понял, что жизнь делится на явную и тайную. И они никогда не совпадают. Они совпадают только на войне. Потому что, правда убийства и смерти — главная изо всех правд. С ней спорить не может никто. И обозвать ее ложью не может никто. Потому что, глядя своей смерти в лицо, ты смотришь в свое самое безжалостное в мире зеркало».По ходу действия обнаруживаешь чехарду смыслов, отсюда и — «Я допускаю все». И — «Человечек еще хочет верить, и он изобрел Бога для того, чтобы удовлетворить одну из своих базовых потребностей — жить спокойно, зная, что Кто-то о тебе позаботится. А себя убить? Ведь это грех! Страшный грех, по религии Христа! А вот в мире Аллаха самоубийство во имя Аллаха — это счастье и чудо, это великое деяние… Вот в какие сказки верят люди, и, между прочим, будут верить во все века… Не отнимайте Бога у людей. Это чревато последствиями».Представляется, в предисловии дан тон всему роману, даже выстроена идеологическая схема.
Первая глава показывает конкретно одного из героев и знакомит с остальными. Таким образом и мы попробуем для наглядности конспективно воспроизвести жизнь Ефима. У пацана папа — бесхарактерный работяга, человек ни о чем. Мама отсутствует — причины несущественны. Мачеха — безобразный бочонок, отчетливая стервозина, ненавидящая, само собой, пасынка, ибо папа любит сына и готов для него на многое (кстати, последнее его свойство — суть очередная характеристика ничтожества в освещении, получается, журналиста). Рано приобщился к сексу и дракам, тащил где доступно, испробовал многое. Повредил себя, чтоб откосить от армии. Друзей нет, пока не угадал в партию — безусловно нацистского толка (лимоновскую, надо полагать). Друг на стороне, Баттал, шахид, которого, например, закапывают живьем в землю, а Фима откапывает. Появляется спутница, но очевидно, что здесь «игра в любовь», собственно, парень и имя ее не особенно помнит. Ну да, секс, верно, женитьба — так положено, равно существуют все. «Мужчина и женщина, это тоже война. Свадьба, это же поле боя». Убивает отца, случайно, разумеется. Это завязка — далее начинаются совсем шикарные похождения по жизни, простите, кругам ада.Это же нуар, трэш, чернуха и прочее вельзевульство, невольно идет в голову. Вспоминаются Сигарев, Сорокин, «Елтышевы» Сенчина, и иные известные проекты… Так, да не так.Сразу скажем, о героине женщине (Рая — рай) конспективно никак не получится (третья глава), ибо весь путь ее — преисподняя. Впрочем, это обстоятельственно, внутренне девушка держит свет, уж безоговорочно мрачный контекст подчеркивает… О Баттале (вторая глава) особенно не станем, ибо тут слишком шибко, скажем только, отдельные главы — это повествования о каждом герое, при этом ребята непременно пересекаются, и весьма тесно, такова общая модель. Дополним, имея в виду сюжетные ходы, география обширная, Россия вдоль и поперек, Сирия, Украина — ну так обозначено, война.Пойдем в технику, так безопасней. Поток сознания и речитатив. В этой смеси найдено, представляется, гносеологическое вещество романа, что-то от молитвы, внушения, медитации. Речитатив усмиряет сознание, поток уж направленностью, узором интенций заставляет думать.Крюкова текст мусолит, обволакивает и вминает его, как массажное масло, под аромат кальяна. Монотонно, словно проповедник. Но и с продуманными ходами, изменением интонации, вспышками, озорством время от времени.В медитативное, скажем так, течение с повторами, суггестивной абстрактной вязью встроены фрагменты конкретной живописи, изготовленные просто мастерски, и это несет магический эффект. «Обрушилась тишина. Треск и вонь нефти. Нежный, еле слышный запах пустынной полыни. Горечь опаленных камней. Пыль на сапогах, на резине шин. Одиночные, далекие сухие выстрелы. Змея ползет по высохшей земле, ее растревожили бомбы. Звезды тускло светят сквозь горячие, дрожащие слои дыма. Где-то далеко горят фонари. Это город, который мы не взяли. Это Пальмира. Мы возьмем ее. Мы возьмем ее, как женщину. Она ляжет перед нами и раздвинет каменные ноги. Истребители улетели. Абу Умар аш-Шишани убит. Серкан Кайдар вместо него. Звездное небо, оно примет нас всех. Трупы людей лежат в земле; кого захоронили, тому сильно повезло. Многие гниют на песке, под солнцем и луной, под ветром и клекотом хищных птиц. И даже собаки их не едят, ибо негодна в пищу зверю гнилая человечья плоть».Практически нет диалогов. Герои ни с кем не беседуют, не спорят, не учатся — они доказывают себя действием, прямые как вектор. Теоретические «извилины» им чужды (притом энергичность поступи предполагает изгибы пути). Аллах не любит сомневающихся. Суры Корана напоминают падающие кометы. Куда они летят? А не надо знать — надо верить.Написано, если хотите, самозабвенно. Пламенно, экстатически — до той степени, что, кажется, автор сам иногда путается, где реализм, где вымысел. И это заразительно. Мы живем в мире Поттеров и так далее. Но когда вымысел сделан в знаках реальности, когда все крутится в вареве высоких и крайних смыслов — война, бог, вера, правда, корысть — образы начинают не просто трогать, но жить. Разве это не ценно в постном, одряхлевшем и равнодушном мире? Тут и возникает аура текста, его пыл.Найдется предположение, что читатель, имеющий широкий интерес к вещам, обнаружит в тексте музыкальное начало, и именно больших форм. Кстати, музыкальные термины в обозначениях глав не случайны.Примечательно, наш сочинитель умудряется в отличии от большинства авторов бытописателей, что на слуху, сочно дать характеры героев не столько через внешность и поведение, сколько лаконичными метафорическими образами. Фима: «Я хотел мощи и потрясения». Баттал: «Я воин Аллаха». Мицкевич: «Я такой, знаете, немного не в себе. Простой такой русский блаженный… Я Андрей-воробей-не-гоняй-голубей».Рая: «И я не умру, вы никогда не убьете меня. Потому что я сама огонь. Я сделана из огня. И я пылаю, я сгораю, я пламенем вас ослеплю. Я вас ненавижу. Я все равно вас люблю». Взгляните, Раиса почти невесома в смысле наружности — собственно, и инициатив, пособница чужих намерений (речь может идти и о самых низменных). Ну да, хрупкая, тонкая, да, высокая грудь, однако вынужденная мешанина переделок смотрится лишь как смена гардероба. И вот одевает хиджаб (при этом совершенно нет упора на религиозность), облик совсем уходит из поля зрения — тут уже символ. Тайна, скрытые возможности. Не напрасно герои прямо говорят и действуют в поле ее магнетической сущности. Собственно, и сюжетно женщина является осевой фигурой событий, все так или иначе, и вполне чувственно, соприкасаются с ней… Она и ушла в огонь. Но огонь — ад, а Рая — тепло (рай). Замечательная инверсия, отменная находка писательницы. Тут не перелопачивание и тасовка классических текстов с подстановкой современных обличий, антуражей и прочих внешних знаков в качестве создания впечатления самодеятельности.Да, все ищут, экспериментируют, оснащенные массивом написанного мнят себя Прокрустами, на вирус при этом падки, ибо с греховным у нас — будь здоров. Но искусственная наторенность часто делает, в качестве защиты, высокомерными. Здесь подобное — мимо.Признаться, мелькает подчас впечатление растянутости. Живем в лаконичном мире, все всё знают, намеки стали продуктивны. Но, возможно, именно клиповое сознание — основа беззаботной жизни. И, быть может, осознанно автор своим способом — оружием, если хотите, супостата пользуясь — пытается настоять, внедрить. Тем самым стиль обусловлен.Характерно, что герои Крюковой действуют часто непростыми чувствами. Другое дело, в основе поступков лежат разрыхленные и витиеватые, пусть и внешние, идеи. Поразительно, именно подобное построение книги надежней провоцирует усвоение истин. Все привычное, бытовое присутствует, но в подобном ракурсе становится фоновым, не стоящим. Здесь проявляется сложная конструкция современного мира — сломанное воспитание (неудачные родители и сложные обстоятельства взросления), несовпадение со средой и прочее, что мягко обозначают термином «потерянное поколение». Однако и глобальные факторы: клиповый мир (скользящие, неухватные смыслы), мешанина и формальность ценностей. Общий неустойчивый идеологический фон. Недаром персонажи непременно втиснуты в общемировые процессы. Да, наше сознание по известным причинам становится глобальным.В России в девяностые годы радикальная замена идей растерзала векторы, беззаботность возвышения западной ценности, «деньги, богатство», которая отождествляется исключительно с роскошью и накоплением собственности, упрятала один из ее главных смыслов — средство созидательной реализации. Потеряла емкость формула «свобода — это осознанная необходимость». Искушение надругалось над потребностью, мнимая доступность достижений спровоцировала вакханалию способов, ложь ради корысти попрала пропаганду ради идеи, действенность таких традиционных качеств как не то что совесть, а и порядочность стала квёлой. Выделился человек цинических и насильственных амбиций, для которого игра в элиту и власть является квинтэссенцией. Да и сами социумы приобрели каверзные — чаще растерянные — мины, ибо чем больше масса, тем крепче инерция. Книга осознанием этого пропитана.Иногда создается впечатление, что автор насилует насилием. Действительно, все мы так или иначе приглядные люди, смаковать пусть и придуманное зло минимум надоедает. И вообще, знакомы с мнением, что экран жестокость компенсирует, погашает врожденную, видовую агрессию. Впрочем, спорно (как всё) — многие считают, что для молодежи, не обремененной опытом, легкой на чувства, зависимой от визуала, моды, здесь часто аналоговая ситуация, провокатор действия, недаром говорят об «экранной парадигме». Ну так автор, разумеется, знает, что чтение — особое восприятие (тот же интернет лапидарен до той степени, что не веществен, ибо там как раз нет когнитивной навязчивости). Здесь, возможно, и проявляется один из подспудных эффектов опуса; азарт, с каким автор разбирает ад, непосредственно создает вопрос, что есть человек (текст и впрямую подобными вопросами изобилует). Читатель вынужден отвечать. Сама техника изложения внедрена на этот случай: Елена погружает реципиента в повествование как лягушку в молоко, которая в итоге взбивает масло. И дефиниции подобия «Каждый зеркало друг друга. Мы все отражаем друг друга», разбросанные по тексту иногда неряшливо, тем самым ловко несут исследовательскую функцию. Помните цитату о войне, где, «глядя своей смерти в лицо, ты смотришь в свое самое безжалостное в мире зеркало»? Пожалуй, в данном разрезе сам роман — зеркало, собственно, что, как не оно, вообще литература. Недаром столь определенно применены жесточайшие обстоятельства — они отражают.Н-да, зеркало. Скромненький трельяж, где вы увидите и свой затылок, и непременно покажетесь себе странным. А поставьте два зеркала напротив — и обнаружите то, что Гегель назвал дурной бесконечностью — какие многогранные, пугающие порой в этом определении смыслы. «Евразия» именно тащит взгляд на себя… И повсеместный, в разных обличьях Бог. И огонь, смерть, ненависть и выхолощенная любовь, чудовищные подчас события… Кто мы? Уже сам по себе метод озадачивает: себя поймать не можем, слишком близко — «лицом к лицу — лица не увидать».Сперва герои кажутся однотипными — так или иначе ущербны — однако дальше становится понятно, что литератор ищет не в характерах, в проблемах. И это — сильно. Характер не проблема — данность, она неинтересна, а вот человек в обстоятельствах — вещь (о, мудрый Станиславский). Мы живем в кружевах новых обстоятельств, вызовов. Общество спектакля, ролевой мир и… человек войны — замечательно. Недаром говорят, преступник — создатель события. И вообще, по Толстому, зло — действенно. Когда многое обесценивается, бес становится ценностью. Целью возникает — удача.В том и штука, роман нынче — многообразная вещь в аспектах и ракурсах, сублимационная, в ней смыслы выплывают неожиданно порой и для самого автора. Когда Александр Гаврилов говорит, что роман умер, неймется возразить — он стал другим, ибо да, сага отстала от жизни, поскольку время ускорилось… Впрочем, какая разница, сама жизнь стала жанровым занятием, если не эскизом — симулякры, копии несуществующего. И с этой точки зрения опять книга Крюковой меткая, ибо здесь жанр — жар… В подобной ауре, не грех заметить, непросто различить позицию самого автора, политическую, идеологическую. Превосходно, ваш выбор, господа-товарищи-братья-волки.Герои романа, вообще говоря, люди ненормальные, нездоровые, во всяком случае — неблагополучные, эта навязчивая аномия и составляет солидный посыл вещи. Живем, прямо скажем, во время приличное, сытое — нищета потенциально искоренена. Недаром автор столь нарочито и смачно насыщает текст, если можно так выразиться, жиром жратвы. Собственно, и проглядывает, пусть не через главных героев — тяга к экстриму суть результат именно сытой самореализации. Доступность пространственная, отсутствие границ фактических и символических, несложная возможность удовлетворения основных потребностей и так далее давно стали своеобразной проблемой, об этом говорят пусть и осторожно, но с тревогой, которая вызвана уже тем, что никто не знает, как здесь быть. Так или иначе эти эманации в книге вибрируют. Мысль о материальной переизбыточности планеты и войнах, которые, в отличие от прошлой борьбы за существование, стали результатом как раз этого положения, прикрываясь призрачными понятиями справедливости, ненавязчиво рассеяна. Подтверждает сие уже то, что герои, по существу, зациклены не на создании собственного уютного закутка, а непременно на делах мирового масштаба. И Бог здесь же — мы по подобию. Собственно, речь и о войне Богов. Вспоминается: «Есть две вещи, которые человек всегда хочет найти, и строго не получается. Бог и справедливость… Может, оттого, что они несовместимы?»Писательница вращает нас в системе основательных ценностей: вера, бог, любовь, ненависть и так далее. Читатель, оприходованный в новейшие времена модернистской литературой, где ирония атрибут первый, стало быть, фундаменты хорошенько раздербанены, невольно должен иметь, казалось бы, скептический взгляд на такие банальности как скрижали. Автор умудряется, однако, за счет орнаментальных и эмоциональных плетений держать каркасы на свету.Интересный план, религиозные моменты присутствуют вовсю, мужчины романа так или иначе этим овеществлены (кто верит в идеалы большевизма, кто в Аллаха, кто в Будду) — лишь женщина, сугубый экзистенциалист, без религиозных пропиток, просто шагает. И читаем у современных мыслителей: основная задача манипуляторов любых мастей — подменить мысль верой, ибо вера съедает факт (в ходу не-верие факту). Факт же заставляет думать. И вообще, вера — последнее дело, удел разочарованных, если хотите, примитивных людей. Однако есть же возражения того рода, что не верить, вообще говоря, невозможно (неверие в Бога суть вера, что его нет), важен объект веры. Просится на взор Россия советского периода, веру в Господа заменили верой в «светлое будущее», и, настаивают ретивые, в восьмую пятилетку мы наиболее экономически успешными были, ежели сверить со всей историей. Наконец, теологи твердят: религия никоим образом не отменяет мысль, ибо происходит из нее, как хлеб из растения, Иисус — продуманный и отобранный Идеал, собственно, Бог — модель процесса… Однако сворачиваем вот куда (применяем сейчас один из приемов Елены Николаевны), исследователи приводят феноменальную деталь: после войны Россия достигла предвоенного уровня за семь лет, причем довольно приличного. Дело в том, что кратно преобладало женское население. Оказывается, слабый (?) пол менее подвержен внушению, имеет несгибаемую целеустремленность. Впрочем, вестимо, у мужчины инстинкт воина, завоевателя, у женщины — защитника, сохранителя. Воин — разрушитель, сохранитель — строитель. (В тексте так или иначе об этом сказано). Тоже аспект.Есть уроненное едва ли не случайно, наспех — «вера, химера». И возьмите, это эфемерное, казалось бы, словосочетание обретает в пространстве текста плотность максимы. Набрать таких примеров из полотна можно немало.Существуют цитаты. Присутствуют, например, ссылки на работу Валерия Бочкова «Коронация зверя». И это тоже прием, который, как минимум, подтверждает огромную связанность нашу.Атомная сцена издевательства и убиения мальчика Батталом (Баттал означает герой), если вынести ее из текста, может вызвать впечатление холодного расчета на содрогание, столь выгодного в контексте общей адаптированности и индифферентности, но в этом материале она не просто уместна, а нужна, как магнитный центр плазмы если не всей истории, то отдельного персонажа.Или вот. «А мы, мы — дети ночи! И перед нами голодная дорога. Пустыня, и сухие колючки. И мы все солдаты, а завтра все мы пациенты. Мы мертвецы. Мы все сдохнем или здесь среди песков, или в арабских больницах, где сестры в стерильных масках, как в белых марлевых никабах, а хирурги со скальпелями, как с кинжалами. Нашего вождя все равно убьют, и черные собаки будут бежать за его погребальным мешком, сшитым из рваной больничной простыни, и он пойдет в мир иной дорогой призраков, по ней же шли люди во все века, идут и будут идти. Смерть лучше контузии, лучше раны. Жить калекой? Увольте! Мы умеем убивать детей, и мы воспитали детей-убийц. Мы все сбились под куполом мертвого неба, как в волчьем, с горами костей на каменных плитах, пылающем страшными огнями зале, и война наша мечеть, и мы молимся, а на деле в тоске воем, как волки. Шум времени в наших ушах. Мы идем дорогой грязи, и в грязи вязнут ноги, и засохшая грязь на наших сапогах. Внесите тела! Мы почтим память вождей молчанием. Наша пирушка война. Наша спальня блиндаж. Мы ночным дозором идем вокруг земли, и мы не можем притворяться, как вы. Мы видим: у нас маленькая жизнь. И мы ее выпьем, кинем через плечо и разобьем, как рюмку. Как пиалу после горячего чая».Как вам манифестик?! И как насчет эмпатии — полагаю, автор сама изобретает декларации.Как хотите, но вспомнилась Елена Колядина с ее «Цветочным крестом», едва ли не самым ярким — ибо спорным сугубо — произведением последнего десятилетия. Сколько копий сломано относительно исторической основательности вещи. Однако как самозабвенно изложено — в этом и состоит игра контекстов. В нашем случае имеем сходство по азарту (страсти, остраненности), с которым сооружены эти книги. Именно он в наше холодное, гладкое время наделяет тексты своеобразной достоверностью.А знаете, потягивает язычеством. И не только оттого, что в «Евразии» действует множество богов, которым закладывают герои душу, но и от способа повествования — это симпатично смотрится, допустимо предположить, вновь играет на руку невольное или продуманное противопоставление модернистскому нарративу, приевшемуся и наигранному зачастую (возможно, и отсюда возникает сопоставление с «Цветочным крестом» — вообще говоря, в творчестве Елены Крюковой исторические опусы занимают достойное место).Книга многофункциональна. В том числе, это роман-предостережение. Автор поселяет нас в странный, дикий мир. Мир, который, при всем том, что он странен и дик, приходится иметь в виду. Это не Поттер и прочие веселые существа, это шайтаны. Люди, наделенные властью безумной веры и смерти. И неважно, что ими руководит — согласимся, если угодно, их провоцируем мы своей развратной цивилизацией, — но их движения зловещи. Читать нужно хоть для того, чтоб порадоваться — ты нормален. И чтобы уметь различать. Мракобесие коварно, ибо обладает послушной силой, к сожалению, потому власти порой оно выгодно…А вот и Андрей Мицкевич (четвертая глава). Почти все сказанное прежде относилось к двум персонажам инфернального толка… Сразу оговоримся, Раису не берем, это отдельная песня, ее надо заполучать лично, из рук в руки, простите, из души в душу. Кстати, недаром Андрей рассуждает о новых богах, и вкрапляет: а может, им (новым Богом) станет женщина? (Впрочем, есть шутка: бог — женщина, отсюда вся нелепость мира.)Жена, безусловно, алкашка и подстилка широкого охвата, он без профессии, разнорабочий. Серафим Саровский тем самым, Богородица, Будда и Кришна. Иными словами, сам философ, и мимолетная встреча с Раисой неизбежна. Собственно, и в иной мир сходил. Блаженный, «хороший добрый человек, и учит, как надо работать с душой и чистить душу», и деньги, что благодарные люди несут, раздает. Живопись, чакра анахата и Школа жизни. Чудеса безоговорочной реальности и мистические символы — Земля, Свет… «Счастье — это когда ты страдаешь, празднуешь и умираешь вместе со своей землей. Только вместе. Разделить жизнь и смерть — это и есть любовь».Кто-то найдет здесь еру, однако совершенно серьезно, во плоти всего романа фигура Мицкевича чрезвычайно весома. В этом и содержится еще одно любопытное свойство продукта — насквозь экстравагантные фигуры вдруг сочиняют вполне достоверную версию бытия. Психологи не зря твердят, крайности ближе к основаниям.Впрочем, разбирать роман заведомо бесплодно, надо попросту пройтись по этому зданию.Отсюда. Если есть представление о прозе (притчевой зачастую), поэзии (живописной), искусствоведении (взвешенном и умном) Крюковой, обесценивается обращение к композиционным и прочим конструктивным особенностям сооружения, все исключительно профессионально. Однако возникают соображения о мотивации. И испытываешь почтение перед внутренним объемом человека и гражданина. Вспомнилось высказывание Кьеркегора: «Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не мог испытывать тревогу. Но он является синтезом… и чем полнее его тревога, тем более велик этот человек». Весьма идет Елене. А вот мой пристрастный, оснащенный бременем опыта взгляд на писательницу. Когда в ходу формализм, добравшийся до сентенций, скажем, «смерть — форма жизни» (кажется, это Уэльбека — кстати, в романе подобные штучки есть), начинаешь понимать, имеем дело со страстью к жизни, как формой и содержанием.Совсем показательно в случае романа — заключает письмо автор признанием Соглядатая: «А теперь я нуждаюсь в правде. В истине. Но вот я стою на берегу моря, я вижу ее вдали, мою истину, и она уходит от меня… Она идет босая, и я уже не могу ее окликнуть. Поздно. Слишком далеко бьются на ветру ее ветхие одежды. Она уходит от меня навсегда».При всем том Елена сама признается: «Если хотите, финал „Евразии“ — это моя личная „Ода к Радости“».И последнее, подзаголовок окончательной главы — Allegretto beffardo. «Умеренно насмешливо».Читайте, друзья. Дельно… — не проведете, нет (в смысле обмануть) — используете время.
za-za.net
Александр Патритеев. Елена Крюкова: в литературе – ни столицы, ни провинции
Из-под её пера, наклон которого каждый раз иной, но всегда лежит на одной прямой со взглядом автора, выходят исторические полотна («Беллона») и библейские сказания на современный лад («Серафим»), поэтические симфонии («Баянист под землёй») и лирические фрески («Русский Париж»). Её перу под силу поднять остросоциальную тему («Солдат и Царь») и вдохнуть жизнь в апокриф («Тибетское Евангелие»). Елена Крюкова, нижегородский поэт, прозаик, лауреат и дипломант ряда российских литературных премий.
Однако, по её же словам, премии для неё – не самоцель, а шанс показать новую книгу, и без раскрутки, без умопомрачительного тиража этот шанс – едва ли не единственный. В 2016 году роман Елены Крюковой «Солдат и Царь» увидел и оценил Урал – произведение стало шорт-листёром Южно-Уральской литературной премии (председатель жюри – Нина Ягодинцева, секретарь Союза писателей России). Церемония вручения состоялась в конце ноября в Челябинске. Помимо участия в церемонии, у Елены Николаевны была возможность совершить экскурсию по городу, провести творческий вечер в областной писательской организации и побеседовать с журналистами.
– Елена Николаевна, Южно-Уральская литературная премия, в которой, кстати, в нынешнем году приняли участие 199 авторов из России и ближнего зарубежья, вас выбрала: вы вошли в шорт-лист. А как пал ваш выбор на премию?
– В романе «Солдат и Царь» как раз и проявляется Урал и, в частности, Южный Урал. Тобольск, Екатеринбург – это места, где после ареста находились, не побоюсь этого слова, в заключении члены царской семьи. Но если бы я писала эту книгу двадцать лет назад (а задумала роман именно тогда и все эти годы собирала всё, что издавалось у нас о тех событиях), то написала бы очень сентиментальный, очень нежный, очень женский роман о святых великомучениках, которых погубили злобные красноармейцы. Прошло время – и я не только многое изучила, но и многое пережила, как каждый из нас, глотала жизнь большими кусками и, перемалывая внутри себя и горести, и радости людей, решила создать произведение не столько о царях, сколько о народе, о его трагедии. Урал – в романе, Урал – в моей жизни, Урал и Сибирь, поскольку я в Уфе, в Перми бывала, в Иркутске жила, а мой муж Владимир Фуфачёв, известный живописец, – родом из Красноярска. И он, и мой отец, тоже художник, всегда говорили: «Если занимаешься искусством, делай сильное искусство, не думая о том, как заработать денег (что, в принципе, не преступно), как понравиться народу, потрафить ему, как сделать так, чтобы публика тебя полюбила…» Здесь имеется в виду не рыночная литература, а художественные тексты, где всё было бы не сложно и многослойно, а напротив, ясно, понятно, доступно. Народность искусства не в этом, не в легкости и доступности. У нас понятие «народность» часто заменяется словом «популярность». За народной любовью не гонюсь. Важно сделать вещь и показать ее. Рада, что вошла в шорт-лист Южно-Уральской премии. Для меня нет чёткой границы: вот – литературная столица, а вот – провинция. И в денежном эквиваленте, в том числе, это не измеряется. Есть премии, которые вообще без этой составляющей, но у них – имя, интеллектуальный вес, профессиональные эксперты. Что важней для художника, если, конечно, он не работает «в стол»? Чтобы его заметили? Или чтобы обласкали и вознаградили? Последние годы почти все премии, в которых я участвую, – региональные.
– Как у Бродского: «Если выпало в Империи родиться…»
– Учась в Московской консерватории, играя на рояле и органе, я совершенно не помышляла стать литератором, но интуитивно нащупывала иной путь, не музыку, что-то со мной происходило: ходила на лекции в Литинститут, посещала спецсеминары по творчеству Льва Толстого, Достоевского и других писателей. Вёл семинары мой дед Михаил Павлович Еремин, знаменитый пушкинист. Он в своё время поддержал Николая Рубцова, Юрия Кузнецова, воспитал целую плеяду поэтов, которые приехали в Москву из глубинки. Что такое провинция? Нет её! Есть земля, русская земля, а на ней – славные города. Люблю Москву, полжизни в ней прожила, но понимаю, как сложно в ней художнику теперь. Многие из тех, кто подавал большие надежды, оставшись в столице, пропали, сгинули в тусовках. Они думали, что можно стать знаменитым, просто поднимая бокалы. Гениальный Пушкин говорил: «Петербург – прихожая, Москва – девичья, деревня же наш кабинет». Мои друзья-писатели живут в разных городах России: Сергей Кузнечихин и Марина Саввиных – в Красноярске, Игорь Фролов и Светлана Чураева – в Уфе, Нина Ягодинцева – в Челябинске.
– А у вас в Нижнем – Захар Прилепин…
– Захар – далеко не бесталанный писатель, каким хотели бы его видеть его враги. Он талантлив, энергичен, грамотно ведёт себя в социуме, профессионально и много работает в разных областях культуры – в прозе, в журналистике, в музыке. Он бывал у нас в мастерской, я интервью у него брала, он писал отзывы о моих работах, мы в одном Союзе писателей. Но, став знаменитым, он дистанцировался от прежней жизни. Думаю, в этом – феномен любой раскрутки (ненавижу это слово лютой ненавистью). И думаю ещё, что это естественный, традиционный путь человека внутри славы. Славу нужно постоянно кормить, питать. Чем? Собой. Она – печь. Ты и есть её дрова. Кто из писателей может похвастаться таким изобилием журналистского внимания? Но славу надо отрабатывать. Не щадить себя. Работать бесконечно, на износ. Почти все книги Захара – это крупной лепки автопортрет. Сегодня критики – в ожидании, когда цикл автопортретов завершится и пойдёт глубина русской литературы, сравнимая с глубиной и просторами великого океана. Вообще, искусство – не точка, а объём. Объёмна музыка, пространственна живопись, скульптура и архитектура захватывают большие площади, великие объёмы. И литература, русская литература – вот настоящий эпос. Мне говорят: «Кто будет читать твоего «Солдата и Царя»? Это огромная вещь, в которой вязнешь…» Но неважно, какого размера или формата произведение, ничто неважно перед искусством.
– Человека встречают по одёжке, а искусство, наверное, - по обложке. Сегодня книжные магазины больше походят на пёстрые ярмарки, где товар – лицом. Видимо, это целая индустрия. Обложки ваших книг весьма оригинальны…
– Обложки всех моих последних книг делает мой муж Владимир Фуфачёв. А началось это с обложки к роману «Серафим». Книгу сама сверстала (я – профессиональный верстальщик), напечатала семь экземпляров на домашнем принтере и послала на «Русский Букер». Роман вошёл в лонг-лист, но поскольку в «длинном списке» – всего двадцать четыре автора, об этом узнали. Вскоре одно влиятельное московское издательство сделало мне предложение: помимо «Серафима», издать и роман «Юродивая». А спустя время предложили целый проект. В нем вышли "Врата Смерти" (роман взял премию журнала "Нева", правда, назвали его "Рельефы ночи", издателю не понравилось слово «смерть» в прежнем названии), «Царские врата», роман о снайпере-женщине на чеченской войне, подлинная история; вышел "Dia de los muertos" (его перекрестили в «Путь пантеры», и, думаю, зря). Да и оформление – дамский роман отдыхает. Вот вообразите, «Врата смерти», роман в одиннадцати трагических новеллах о людях, которых я знала и провожала в последний земной путь, – а читатель видит на обложке девушку в пеньюаре, а рядом с ней – белый пушистый котик в ошейнике. В редакции мне ответили: «Обложка прошла все комиссии. Понимаете, книги с котиками лучше продаются». Утешает одно: эти книги плохо продавались.
– А содержание проходило все комиссии?
– «Ярмарка», «Пистолет», «Царские врата», «Юродивая», «Безумие», «Рай», сборник рассказов «Поклонение Луне», который получил диплом Бунинской премии, – вот на всё это смотрит издатель и говорит: «Здорово!.. Но никто не купит». А что купят, спрашиваю. «А купят, – говорит он, задумчиво глядя на меня, – экшн, острый сюжет, детектив, триллер и иже с ними. Садись – пиши...» Пробовала писать вещи с неординарным острым сюжетом. Успокаиваю себя тем, что для освоения сюжета, его динамики, его контрастов это была хорошая школа. Кстати, в 2007-м году я поехала к продюсерам в Москву заключать договор на съёмку полнометражного художественного фильма по мотивам романа «Изгнание из Рая»…
– Сняли?
– Ничего не сняли. В 2008-м разразился кризис, а может быть, они просто воспользовались автором, чтобы собрать какие-то деньги и исчезнуть. Действительно, оба продюсера исчезли. Из моей жизни, по крайней мере.
– Если не ошибаюсь, отечественные режиссёры чаще снимают фильмы по мотивам классической литературы, нежели современной. Да и то, в основном, это ремейки советского кино. Возможно, причина и в кинематографичности сюжета. Ваш «Русский Париж», на мой взгляд, из этого числа.
– «Русский Париж» – роман-стих, роман-песня. Иначе не скажешь. Он написан поэтическими клипами, короткими фрагментами, которые складываются в цельную картину человеческих судеб. За вымышленным именем угадывается известная личность. Например, Анна Ивановна Царёва – одна из главных героинь романа – Марина Цветаева. Это гимн русской эмиграции 30-х годов прошлого века. Драматическая судьба была у многих. События в романе завершаются 10 мая 1940 года, когда войска Гитлера прорвали оборону на Западе, и на огромной фреске, которую пишет художник Доминго Родригес (в нём можно узнать Диего Риверу) в Матиньонском дворце, появляется весь двадцатый век, его первая половина: диктаторы, военачальники, нищие, живописцы и певцы, солдаты Первой Мировой… Во Франции мы с мужем были четыре раза, возили туда его работы, картины других художников. Там у нас возникла дружба с потомками семей русской эмиграции. Так познакомились и с профессором Сорбонны и университета Ниццы Ренэ Гера. Он говорит по-русски, как человек пушкинской поры, и коллекционирует артефакты Серебряного века. Ренэ Юлианович был дружен с теми, кто тогда эмигрировал во Францию; он застал, будучи совсем юным, Бориса Зайцева, был его секретарём; общался с Юрием Анненковым, Ириной Одоевцевой. Сегодня он думает, кому передать свою бесценную коллекцию, и склонен передать её России… Хотя в целом за границей нашу страну стали странно воспринимать в последнее время. Даже друзья в Германии, притом, что они не перестают быть друзьями, пересказывают всё тот же ком ужасов, который старательно изображают СМИ. Какая-то зеркальная реакция.
– Елена Николаевна, литература – тоже зеркало?
– В первую очередь! Этот феномен (хотим мы или не хотим спрятать от него голову в песок, как страус) существует: Россию в определённом информационном, текстовом, даже художественном пространстве модно и принято ругать. Но это совершенно не значит, что с этими людьми, с теми, кто этим целенаправленно занимается, нужно вступать в войну. Твоя война – это твоя книга, и о войне не думай, делай, художник, что должен делать. «Делай, что должен, и будь что будет!» – сказал сэр Ланселот. К сожалению, книги большинства современных российских авторов не переводятся на иностранные языки. Опять же, из-за нераскрутки. Но если книга переведена хотя бы на финский, в Европе её уже могут прочесть. Русский язык – не международный, прошу заметить. Одна писательница, бывшая наша соотечественница, эмигрировавшая в Лос-Анджелес, в соцсетях задаётся вопросом, почему русскую литературу мало переводят на Западе, не любят, не хотят читать. И сама же отвечает: современные авторы из России пишут о мрачных, ужасных вещах и ужасно многословно. Но это – одна сторона. А другая… Была презентация «Беллоны» в Нижнем Новгороде. Собрались молодые люди, лет двадцати - двадцати пяти. Я стала объяснять, что книга – о детях Второй Мировой войны, детях разных национальностей на фоне общей беды, и резюмировала: «А вообще, я антифашистка, ярко выраженная!», а затем добавила: «А еще ватник и колорад…» (Надо сказать, что у меня все родственники по отцу – с Донбасса, вся украинская родня – Шевченко). Услышав это, молодые люди даже как-то попятились: «А мы думали, вы – борец за свободу, как все наши великие русские писатели: Пушкин, Достоевский…». За какую свободу, ребята, хотела я их тогда спросить. За свободу Украины от России, или за свободу русских на Украине? Сейчас пишу остросовременный роман о нынешнем времени, о том, что происходит с нашими детьми, с нашими людьми сегодня. Называется он «Евразия».
– Актуальное название для Урала, да и для России. Приоткроете завесу?
– Может быть, сюда и нельзя привязать классическое Евразийское движение, позиции которого разделяли и пропагандировали и Сергей Эфрон, и Лев Гумилёв. Тогда, в первой половине ХХ века, эта тема крайне обострилась: разразились войны, и как результат – миграция народов. Переселение Востока на Запад, которое мы сейчас наблюдаем, уже называют вторым великим переселением. А как же назвать исход русских в начале двадцатого века? Я была на кладбище Сент-Женевьев де Буа в Париже – Боже, сколько там лежит казаков! Тысячи! А сколько на просторах Европы похоронено наших сограждан! Есть, правда, и так называемое Евразийство новое… Я же пишу о судьбах четырёх людей. Один из них – русский мальчик, который мотался то по скинхедам, то по революциям, в итоге отправился на Украину, он уверен, что олицетворяет сегодняшнюю Россию. А другой – тоже русский мальчик Вася Сидоров, он берёт имя Баттал и, опьянённый призывами воевать с неверными, принимает ислам. Они, эти русские мальчики, ввергаются в водоворот событий и судеб. События и судьбы эти в глобальных масштабах – вполне евразийские.
Досье:
Елена Крюкова: поэт, прозаик. Член Союза писателей России с 1991 года. Родилась в Самаре. Профессиональный музыкант (фортепиано, орган, Московская консерватория, 1980). Окончила Литературный институт им. Горького (1989), семинар А. В. Жигулина (поэзия).
Публикации: «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Нева», «День и Ночь», «Сибирские огни», «Бельские просторы», «Зинзивер», «Слово», «Дети Ра», «Волга», «Юность» и другие.
Лауреат премии имени Цветаевой (книга «Зимний собор», 2010), Кубка мира по русской поэзии (Рига, Латвия, 2012), премии журнала «Нева» (Санкт-Петербург, 2013) за лучший роман 2012 года («Врата смерти», № 9 2012), премии Za-Za Verlag (Дюссельдорф, Германия, 2012). Лауреат региональной премии им. А. М. Горького (роман «Серафим», 2014). Лауреат Пятого Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» («Серебряный Витязь» за роман «Старые фотографии», 2014). Лауреат Международной литературной премии им. И. А. Гончарова (роман «Беллона», 2015). Дипломант литературной премии им. И. А. Бунина (книга рассказов «Поклонение Луне», роман «Беллона», 2015). Лауреат Международной премии им. А. И. Куприна ("Семья", фрагмент романа "Солдат и Царь", 2016). Золотой диплом Седьмого Международного славянского литературного форума "Золотой Витязь" (роман "Солдат и Царь", 2016).
Финалист литературных премий «Ясная Поляна» («Юродивая», 2004), «Карамзинский крест» («Тень стрелы», 2009), премии им. В. Белова (рассказы «Колыбельная», «Ночная служба», «Котенок», «Доктор Волков», «Ильич», 2015), Шестого Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» («Серафим», 2015).
Участник длинных списков премий «Русский Букер»-2010 и «Ясная Поляна»-2011 («Серафим»), премии «Национальный бестселлер»-2014 («Путь пантеры»), премии им. Александра Невского («Беллона», 2015), премии «Лучшая книга года» (Берлин, «Беллона», 2015).
aspuris.ru
Читать книгу «Евразия» онлайн полностью — Елена Крюкова — Страница 1 — MyBook
Дизайнер обложки Владимир Фуфачев
© Елена Крюкова, 2017
© Владимир Фуфачев, дизайн обложки, 2017
ISBN 978-5-4485-0802-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЕВРАЗИЯ
СОГЛЯДАТАЙAndante lugubre e condannato
Человек живет среди людей, а я хотел бы жить среди зверей. И запросто жил бы среди них. Приспособился бы к ним, выл бы по-волчьи, хрюкал бы по-кабаньи. Так мне надоели люди. Умом я понимаю, что без людей, без их давным-давно сконструированного мира не проживешь. Надо есть, пить, а чтобы добыть еду и питье, надо работать, а работу раздают люди, и деньги за работу тоже раздают люди. Мы все меняемся деньгами, пищей, жилищами, мы трясемся в транспорте, опять же изобретенном людьми, мы, люди, живем внутри человечества, и до чего же оно иногда встает тебе поперек горла! По роду моей работы я вынужден встречаться с большим количеством людей. Их лица примелькались мне настолько, что иной раз сливаются для меня в одно зыбкое, трясущееся, как холодец, белое лицо. А может, черное; а может, желтое; а может, раскосое; а может, вообще безликое, без носа, губ и глаз, часто передо мной мотается такая маска, плоская и жуткая. Тогда я смеюсь. Смеюсь над собой, вы понимаете, что такое смеяться над собой. Это не всегда приятно. Скорее наоборот.
Диктофон в сумке, записная книжка на глупой старинной цепочке, ручка «Паркер» в нагрудном кармане – старомодная ручка, и старомодный пиджак, и старомодный носовой платок высовывается из кармана. Я ношу старомодную одежду, чтобы создать видимость ретрограда. Видя перед собой ретрограда, люди успокаиваются, машут рукой и думают: э, он ничего опасного не может наделать! На самом деле я новатор, экстремист и тайный фрик, а попросту нахал, а еще проще, наверное, подлец. Вы много видели в жизни подлецов? Скажете, все вокруг подлецы, только прикидываются белыми и пушистыми? Что ж, может, вы и правы. Но я так считаю: настоящий подлец редкая птица, его надо изучать и охранять, беречь насколько возможно. Подлецы харизматичны, они двигают цивилизацию вперед. Подлец носит внутри себя целый мир, двойник мира внешнего; он, меняя свой мир, попутно меняет и тот, в котором живет, и это не всегда безболезненно, наоборот, это часто больно, и невыносимо. Но через боль мы приходим в мир, и через боль покидаем его, и через лютую боль рождается в мире все новое и свежее, то, что потом назовут прекрасным и великим. А может, ужасным и великим, без разницы. Но все равно великим.
Тот, кто собирает байки и побасенки других людей о своей жизни, в глазах людей почему-то уравнен с проституткой. Я не шалава, я не жиголо, я не шлюха в штанах, я не извращенец, но при чем тут половые сложности? Моя профессия, она всегда вызывала у людей отвращение, но ведь именно она запечатлевает эпоху, драгоценное, неповторимое время. Люди так трясутся над временем! Они его проживают – и вспоминают его, и утирают слезы; они оставляют его позади себя – и страстно хотят вернуть, а оно движется, это понятно, только в одну сторону, и люди скрежещут зубами, бьют себя кулаком в грудь и цедят сквозь зубы: ах, если бы отмотать время назад, я бы уж все поменял, я прожил бы жизнь не так! Пустые жалобы, дурацкие. В каждом из нас живет мечта, но далеко не у каждого она сбывается. А мое дело маленькое. Диктофон в портфель, ремешок фотоаппарата через плечо, телефон в карман, а записная книжка вот она, если диктофон вдруг сломается. Правда, на морозе паста в «Паркере» намертво застывает. Но ведь и камера на морозе тоже работает плохо. Я сам плохо переношу мороз, и меня не надо посылать работать в северные страны, пожалуйста. Я и в унтах, и в ушанке, и в «аляске» на морозном ветру застыну, превращусь в комок льда. Сердце уже не греет меня. А вообще-то, знаете, только это под большим секретом, у меня нет сердца. Это чисто профессиональный трюк: чем меньше сердца, тем лучше твой материал. Моя профессия не любит сантиментов.
Я стремлюсь как можно правдивее запечатлеть чужие судьбы – а меня обзывают продажной тварью. Я хочу как можно ярче живописать события – а мне кричат: ты все переврал, все извратил, опошлил и облил грязью! Я пишу то, что есть – а мне вопят, брызгая слюной: ты, притворщик, ты, пафосный идиот, в твоих поганых текстах одна риторика, ложь и демагогия! Зачем ты клевещешь на наших друзей?! Зачем клевещешь на нас, засранец?! А ну пошел вон, так орут мне в лицо, и чтобы духу твоего тут больше не было! И я спокойно выключаю камеру, выключаю диктофон и ухожу. А уходить часто приходится под пулями. Под осколками снарядов. Такая уж у нас работа, и я не сказать бы что ее очень любил и люблю; я просто привык к ней, ну привыкаете же вы к своему супругу или супруге, и они как ваша рука или нога: живете и не замечаете их, а отрежут их вам – вот тут-то вы запрыгаете, заплачете. Побегайте-ка хоть раз под пулями, и чтобы камера у вас в руках работала, снимала. А потом сядьте за стол и напишите об этом правдиво. И обвините виновных. Что, сложное задание? А, вы не знаете, кто виноват? И что делать, тоже не знаете! Понятненькое дельце, я сам такое мерзкое чувство испытывал тысячу раз.
Люди, люди. Их становится на земле слишком много, и они не знают, куда себя девать, и начинают сами себя убивать. Сначала потихоньку, понемногу, а потом губу раскатывают, размахиваются широко, на масштабную, большую войну. Кто не понимает гадостей войны? Ее ужасов? Да все понимают. И подлецы, и святые, и обычные серые люди, понимают все. И, однако, время от времени все поднимаются и идут на войну, когда кто-то один ее развязывает. Один? Я не верю, что войну начинает один человек. Войну начинает много людей, и всегда по тайному сговору. Войны, кстати, начинаются и с объявлением войны, и без объявления. Внезапность кажется тому, кто войну начинает, безусловным преимуществом. Не всегда он сохраняет это преимущество до конца войны. Ее ход всегда можно переломить. Человечество это наблюдало на экране своей истории уже тысячу раз.
Да, война это самоубийство, коллективное самоубийство; но вот ведь оправдываете вы самоубийство отдельного человека, когда он крепит петлю на гвозде и влезает на табурет, перекрестясь дрожащею рукой, или когда он обливает себя бензином, чиркает зажигалкой и, весь в огне, вопит и катается по брусчатке зимней площади. Или всыпает в рот горсть таблеток и запивает их водой, и ложится, и ждет, когда начнутся последние корчи. Вы такого человека всегда оправдаете, вы даже его пожалеете, попытаетесь понять, что заставило его расстаться с жизнью. Вы не священник, и вам не надо отказывать его родным в отпевании в церкви; вы обычный человек, и вы прекрасно понимаете другого человека, что по разным причинам не захотел жить. А целая страна? Может, она тоже так устала и измучилась, что не захотела больше жить? Вы разве не допускаете такого поворота событий?
Вот я допускаю. Я допускаю все.
Да, я уже в таком возрасте, что я понимаю все и я допускаю все; подлецы интересуют меня ровно настолько, насколько и праведники; я столько всего видел в жизни, столько всяких лиц и рук, взрывов и крови, роскошных приемов во дворцах и задранных голых женских ног под осенними мостами, в дождливых грязных подворотнях, столько пуль свистело у меня над ухом, кстати, уж очень противно они свистят, этот мерзкий звук я не забуду до конца своих дней, – столько всего прошло через мои глаза, уши и память, что мне не грех сделать на земле, пока я жив, еще одно важное, касающееся каждого человека дело. Что-то необъяснимое подсказывает мне, что это важное дело я делаю перед еще одной великой войной, и что эта война в мире будет не последней, хотя каждый втайне надеется, когда грохочут танки и рвутся бомбы, что эта-то война уж точно последняя. И что мне надо сделать это дело отнюдь не для собственного удовольствия; и, чтобы вы правильно поняли, отнюдь не в назидание тем, кто придет завтра и будет жить после меня. Тогда зачем же я это дело делаю? Сидел бы себе спокойно у камина в кабинете, грелся у огня, подкладывал в камин сухие дрова, да, у меня есть камин и кабинет, и в нем письменный стол со старинным чернильным прибором и старинной ручкой с вечным стальным пером. Если поднять хрустальную крышечку с чернильницы, чернила мерцают, как темная венозная кровь. Все в мире кровь. Нет в мире ничего, что не было бы жидкой, засохшей, или застывшей кровью.
Мы, все в целом, вся земля, кишащая людьми, еще не достигли такого рубежа, за которым нам всем не захочется больше жить. Многие из нас хотят жить, и еще как пылко хотят! Человек хочет есть, пить и размножаться, да, но это древние животные инстинкты. Человечек еще хочет верить, и он изобрел Бога для того, чтобы удовлетворить одну из своих базовых потребностей – жить спокойно, зная, что Кто-то о тебе позаботится. А себя убить? Ведь это грех! Страшный грех, по религии Христа! А вот в мире Аллаха самоубийство во имя Аллаха – это счастье и чудо, это великое деяние. Взорвавший себя вместе с кучей неверных возносится в мусульманский рай и пирует на облаках с самим Всемогущим. Вот в какие сказки верят люди, и, между прочим, буду верить во все века. Религию у людей не отнимешь, она как родимое пятно; его можно только срезать, а на месте родинки коварно выбухнет раковая опухоль, и больной народ умрет, царапая родную землю в последних муках. Поэтому не отнимайте Бога у людей. Это чревато последствиями.
У меня хорошо развито воображение, я не раз представлял себе, как я, к примеру, сведу счеты с жизнью. Как быстрее всего и наиболее безболезненно с нею расстаться? Огонь меня не привлекал, смерть в огне казалась мне слишком мучительной и долгой. Лопаются и вытекают глаза, пылают волосы, вся кожа вздувается одним сплошным пузырем, а ты стоишь в огне и орешь недуром, пока не лопнут твои голосовые связки. Нет, это не по мне. Выстрел в висок? Да, может быть, да; но испытать последнюю дикую боль, когда пуля прошивает насквозь твой мозг, это ужасало меня. Яд, кроме цианистого кали, тоже обещал боль; а вот повешение, оно представлялось самым безобидным и соблазнительным. Я понимал тех, кто удавился, очень хорошо: когда опора исчезает из-под ног, веревка так крепко перехватывает шею, что сразу ломается позвонок, и разум отключается, поскольку доступа крови в мозг уже нет. Тяжел только страх, когда ты взбираешься на табурет. Все остальное много легче. Миг – и ты уже беспомощная, безмозглая кукла Карабаса Барабаса, что качается на тонкой цирковой нити. Тебя раскачивает ветер, сквозняк из окна. Ты окончил бесславную жизнь, слава тебе! Я так часто представлял эту печальную картинку, что однажды мне приснилось, как я взаправду вешаюсь, и я проснулся весь в слезах и в поту, угол моей подушки был изгрызен и влажен, я трясся, будто на морозе продрог до костей, а когда я встал и подошел к зеркалу, я с ужасом увидел на своей шее красный рубец, подозрительно похожий на странгуляционную полосу. Вот так у впечатлительных людей на ладонях и ступнях появляются кровавые стигматы, с беззвучным язвительным смехом подумал я и отпрянул от зеркала, и больше в него в тот день не гляделся.
А какая разница, сам ты себя убьешь, или кто-то тебя убьет? Ну где тут разница, правда? Для меня теперь разницы нет. Чернота небытия, так или иначе, что справа, что слева, что снизу, что сверху, что завтра, что через полвека. Для смерти нет только вчера, все остальное есть.
А когда начнется бойня, – а она начнется, как бы мы ни пытались спрятать от этой ослепительной мысли безмозглую башку в черный песок, – что ты, да, вот ты, будешь делать? Сохранишь ли человека в себе? Или будешь, как все вокруг, резать, бить, стрелять, рубить? Или же ползти на брюхе, пластаться перед врагом, чтобы помиловал, пощадил?
Я никогда не воевал, но я тысячу раз представлял себе войну. Это было все равно что вообразить себе самоубийство, только в огромных масштабах. Однажды я увидел войну воочию: на Украине. Меня послали туда освещать события; я, атеист, молился всем богам, чтобы выбраться из этой жуткой пороховой, земляной каши целым и невредимым, вовремя унести оттуда ноги. Мировая война закончилась давно, но локальные войны все ползли да ползли, как колючие гусеницы, по всему гнилому земному яблоку, и прекращаться не собирались. Бойня, я так понял, это обыденная особенность человеческой жизни; на бойнях убивают скот, для повседневной пищи, свежуют туши и разделывают их, а человек время от времени устраивает сам себе бойню, добывая на ней человечину, только зря, это никчемное мясо никуда ведь не денешь, не переработаешь ни в какие консервы. Не ужасайтесь моему цинизму, просто подумайте, сколько людских трупов удобряют почву повсюду, от Европы до Китая, от России до Африки. А вы думаете, страны, что никогда не воевали, счастливы? Я сильно сомневаюсь. В мирной прелестной Швеции самый высокий процент самоубийств. Ваша домашняя кошечка не спасет вас от рокового шага. Вы захотите испытать не только мягкую шелковую шерсть под ладонью, но и увидеть наведенный на вас автомат. Тот, кто не испытал контрасты жизни, тот не жил на земле. Поэтому те люди, кто воевал, хоть и плюют войне в кровавую морду, и проклинают ее, втайне гордятся собой: вот я сражался, и я победил, и я выжил, значит, я настоящий мужчина.
У меня есть мое животное, моя собака, она не породистая, простая дворняга, мой сын нашел ее на свалке; на свалку сын попал вместе с дружками, они, нищие малявки, пытались там найти антиквариат, чтобы отнести в скупку и выручить деньжат на выпивку. Старинных вещиц не нашли, нанюхались гнили, искурили две пачки сигарет и подобрали щенка. Сын гладил щенка и восклицал: моя, моя собачка! да я, да сам, да буду за ней ухаживать! да я сам буду варить ей еду и сам кормить ее, и гулять с ней! Вышло так, что через месяц собака надоела ему, и уход за ней плавно перевалился на меня. Я варю ей похлебку и кашу, выгуливаю ее, она смотрит на меня преданными, ласковыми и честными глазами. Собака, в отличие от человека, не умеет врать. Я смотрю на мое животное, и меня охватывает стыд перед ним. Да, я стыжусь, стоя перед своей собакой, что умильно ластится ко мне, изъявляя мне свою любовь, что я уже не могу любить по-настоящему, веселиться по-настоящему, печалиться по-настоящему; мне все скучно, надо всем я смеюсь, криво ухмыляюсь, мне скучно готовить собаке еду, скучно глядеть на дождливое небо, скучно смотреть в Сети ролики про то, как люди в Сирии, в Париже, в Ницце, в Иране убивают друг друга. Я слишком привык к убийству, и я привык его созерцать, и привык равнодушно, холодно и четко писать о нем; для того, чтобы снова начать хоть что-то чувствовать, я должен сам испытать смерть, я должен перестать жить. Но, если я перестану жить, то на этом все и закончится. Закончусь я, и о чем тут еще говорить.
mybook.ru
Крюкова, Елена Николаевна — WiKi
Елена Крюкова родилась в Самаре. Прозаик, поэт. Член Союза писателей России. Профессиональный музыкант (фортепиано, орган, Московская консерватория).
Окончила Литературный институт им. Горького, семинар А. В. Жигулина (поэзия).
Публикации: "Новый мир", "Знамя", "Дружба народов", "Нева", "Бельские просторы", "День и Ночь", Za-Za, "Сибирские огни", "Юность" и др.
Автор книг стихов и прозы (стихи: "Колокол", "Купол", "Сотворение мира", "Зеркало", "Ледоход", "Океан", "Колизей", "Реквием", "Знак огня"; романы "Юродивая", "Царские врата", "Пистолет", "Врата смерти", "Ярмарка", "Dia de los muertos", "Тибетское Евангелие", "Русский Париж", "Старые фотографии", "Беллона", "Рай", "Безумие", "Солдат и Царь", "Евразия", "Побег", "Земля", книга рассказов "Поклонение Луне" и другие книги).
Работает с издательствами Za-Za Verlag (Дюссельдорф), "ЭКСМО", "Время", "Нобель-пресс", "ЛИТЕО" (Москва), "Бегемот" (Нижний Новгород), "Книги" (Нижний Новгород), Ridero (Екатеринбург).
В Za-Za Verlag (Германия) в 2017 году вышел роман "Евразия", в 2018 году вышли в свет роман "Побег" (первая часть проекта "Трилогия власти") и роман "Земля" (в издательствах Za-Za Verlag и Ridero).
В 2018 году готовятся к выходу три новые книги стихотворений.
Живет в Нижнем Новгороде. Автор и куратор арт-проектов в России и за рубежом, искусствовед. Муж - известный художник Владимир Фуфачев.
Сферы литературных интересов – война и религия, острые проблемы современного общества, молодежь и революция, история России, архетипы храма и древнего символа-знака. В литературе автор, по его словам, ценит мощь формы, силу чувства, яркость творческих находок: «Люблю миф: настоящее искусство мифологично, маленькое это стихотворение или грандиозный эпос». Любимые авторы (проза): Милорад Павич, Виктор Астафьев, Михаил Шолохов, Питер Хег, Кормак Маккарти, Габриэль Гарсиа Маркес, Федор Достоевский, Лев Толстой, Владимир Набоков, о. Павел Флоренский, Томас Манн.
Любимые поэты: Публий Овидий Назон, Гавриил Державин, Александр Блок, Райнер Мариа Рильке, Сесар Вальехо, Габриэла Мистраль, Гийом Аполлинер.
О Елене Крюковой пишут литературные критики России Игорь Золотусский, Лев Аннинский, Наталья Игрунова, Павел Ульяшов, Валерия Пустовая, Мария Скрягина, Елена Сафронова, Роман Багдасаров, Кирилл Анкудинов, Людмила Антипова; русские поэты и писатели – Евгений Евтушенко, Захар Прилепин, Олег Ермаков, Владимир Корнилов, Юрий Попов, Владимир Леонович, Анатолий Жигулин, Петр Епифанов и другие известные литераторы.
Финалист литературной премии "Ясная Поляна" ("Юродивая", 2004).
Лауреат литературной премии им. Марины Цветаевой ("Зимний собор", 2010).
Лонг-листер литературной премии "Русский Букер" ("Серафим", 2010).
Лауреат Кубка мира по русской поэзии (Рига, Латвия, 2012).
Лауреат премии журнала "Нева" за лучший роман 2012 года ("Врата смерти", № 9 2012).
Лауреат Международной литературной премии Za-Za Verlag ("Танго в Париже", Дюссельдорф, Германия, 2012).
Лауреат региональной премии им. А. М. Горького ("Серафим", 2014).
Лауреат Пятого и Седьмого Международного славянского литературного форума "Золотой Витязь" ("Старые фотографии", 2014; "Солдат и Царь", 2016).
Лауреат Международной литературной премии им. И. А. Гончарова ("Беллона", 2015).
Дипломант литературной премии им. И. А. Бунина ("Поклонение Луне", "Беллона", 2015).
Лауреат Международной литературной премии им. А. И. Куприна ("Семья", 2016).
Лауреат Международной Южно-Уральской литературной премии ("Солдат и Царь", 2016).
Лауреат Международной Южно-Уральской литературной премии ("Старые фотографии", 2017).
Лауреат международной литературной премии имени Эрнеста Хемингуэя 2017. [1]
"Колокол" (стихи, Волго-Вятское книжное издательство, Горький, 1986)
"Купол" (стихи, Волго-Вятское книжное издательство, Горький, 1990)
"Сотворение мира" (стихи, "Нижполиграф", Нижний Новгород, 1998)
"Изгнание из Рая" (роман, "Центрполиграф", Москва, 2002)
"Империя Ч" (роман, "Дятловы горы", Нижний Новгород, 2007)
"Зимняя война" (роман, "Дятловы горы", Нижний Новгород, 2007)
"Красная Луна" (роман, "Дятловы горы", Нижний Новгород, 2007)
"Тень стрелы" (роман, "Вече", Москва, 2009)
"Зимний собор" (стихи, "Вертикаль. XXI век", Нижний Новгород, 2010)
"Серафим" (роман, "ЭКСМО", Москва, 2010)
"Юродивая" (роман, "ЭКСМО", Москва, 2011)
"Ярмарка" (роман, Za-Za Verlag, Дюссельдорф, 2012)
"XENIA" (стихи, "Книги", Нижний Новгород, 2012)
"Тибетское Евангелие" (роман, "Время", Москва, 2013)
"Царские врата" (роман, "ЭКСМО", Москва, 2013)
"Рельефы ночи" (роман, "ЭКСМО", Москва, 2013)
"Поклонение Луне" (рассказы, Za-Za Verlag, Дюссельдорф, 2013)
"Пистолет" (роман в рассказах, Za-Za Verlag, Дюссельдорф, 2013)
"Русский Париж" (роман, "Время", Москва, 2014)
"Старые фотографии" (роман, "Нобель-пресс", Москва, 2014)
"Беллона", (роман, "Бегемот", Нижний Новгород, 2014)
"Рай" (роман, "ЛИТЕО", Москва, 2015)
"Безумие" (роман, "ЛИТЕО", Москва, 2015)
"Солдат и Царь" (роман, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Зеркало" (стихи, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Ледоход" (стихи, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Океан" (стихи, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Колизей" (стихи, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Реквием" (стихи, Ridero, Екатеринбург, 2016)
"Евразия" (роман, Za-Za Verlag, Дюссельдорф, 2017; Ridero, Екатеринбург, 2017)
"Побег" (роман, Ridero, Екатеринбург, 2018)
"Земля" (роман, Ridero, Екатеринбург, 2018)
Прочел «Овидиеву тетрадь» Елены Крюковой. В «Гибели Рима» вдруг вспомнился «Андрей Рублев» Тарковского, его видение Страстей на снегу. И у Крюковой Рим какой-то очень русский. Некоторые стихи неожиданно напомнили мифологию Блейка, его картины, его странных персонажей: Лоса, Уризена. У Елены Крюковой Овидий показан в ореоле бессмертного, если вспомнить определение «Степного волка» Гессе. Он предстает в живописном видении. Стихи Елены отличаются необычной живописностью, так что ассоциация с Блейком-художником вполне объяснима. И написаны стихи пылающими красками.
Олег Ермаков, Смоленск
Протягивая Адаму яблоко, не соблазняет. Кормит. Вытягивает с того света. Не в райских кущах происходит дело — скорее в джунглях, а по-нашему, «в тайгах», а еще более по-нашему — в бараке сезонников, в приемном покое дурдома, в преисподней метро. И она, поденка, сезонница, железнодорожка, прошедшая через стон вокзалов и вой кладбищ, не может обойтись без тысячелетних мифов, и вычитывает их из старинных книг, и все пытается соединить с этим стоном, с этим воем, с этим хрипом, с этим матом.
Христос у неё не по Тивериадской воде идет, Он бежит по тонкому байкальскому льду и, добежав, просит глоток водки, и на Него набрасывают тулуп.
<...> Такая оживит. Мертвого поднимет! Тут тебе не в горящую избу и не коня на скаку, тут – из духовного Чернобыля выволакиваться надо, и железных коней укрощать пожутче есенинских. И не традиционными средствами (соловей… роза… - в наших-то широтах?!), а тем спасать, что порождает и «соловья», и «розу», и весь эротический арсенал лирики на нашем колотуне. «Ибо Эроса нет, а осталось лишь горе – любить». Она любит. «Невидяще, задохнуто, темно. Опаздывая, плача, проклиная. До пропасти. До счастия. До края…» Нижегородка Елена Крюкова, стихи которой я цитировал, - ярчайшее дарование в лирике последних лет. Но я не о «лирике». Я о женской душе, которая соединяет в нас концы и начала, упрямо вчитывая «русское Евангелие» в нашу неповторимую жизнь.
Лев Аннинский, Москва
По-моему, очень сильно пишет Елена Крюкова. Одно её стихотворение было напечатано в «Новом мире», и Евгений Евтушенко назвал его лучшей вещью года. И мне радостно, что мы здесь сошлись. Стихи, лишенные звука, для меня не стихи. Ведь вся подлинная русская поэзия необыкновенно звучна.
Владимир Корнилов
Повествование отчасти напоминает притчу или сказание. И это в какой-то мере стало уже традиционной стилевой особенностью прозы Крюковой.
Станислав Секретов
Крюкова совершает акт, равнозначный дотоле неповторимому опыту Ивана Шмелева, - она вдыхает жизнь в обычаи и установления, волей истории отрезанные от нашей повседневности. Шмелев в эмиграции воссоздал уже не существующую Русь - Крюкова уходит во внутреннюю эмиграцию, сосредоточиваясь на образе церкви - такой живой и прекрасной, что сможет покрыть уродство и нищету российского быта.
О Елене Крюковой можно было бы сказать, что она творит на стыке живописи и саунд-драмы - если бы у этих видов искусства был стык. Крюкова находит соприкасающиеся стороны в том, что, на обыденный взгляд, разведено. Фрески и танец, вера и страсть в ее прозе сближаются, обмениваются репликами, вступают в многоголосый торжественный хор. Елена Крюкова то и дело рискованно пересекает границы религиозного канона. Но, парадоксально, реабилитирует веру как радость, свет жизни.
Валерия Пустовая
Мне безумно родным в прозе Крюковой оказалось это переплетение, и даже наезжание друг на друга разных пластов сознания, яви и снов, легенд и мечтаний, времен, голосов, ипостасей, миров. Хотя, наверное, это и не могло не показаться родным — именно в таком прекрасном хаосе каждый из нас и существует, даже если и не отдает себе в этом отчета. Это наваристый бульон нашей жизни.
Людмила Зуева, Нижний Новгород
Человек приходит к Богу, ибо Бог есть любовь; и вдруг выявляется, что зачем-то человеку положено вталкивать в себя и ненависть к Аллаху с Кришной, и безлюбо-целомудренную строгость к Насте. Человек не в силах понять, как возможно любить и не любить одновременно (он хочет любить, и только).
«Серафим» — сильнейший крик о неблагополучии, протест, идущий не из пространства иноконфессии или секты, а из самой глуби души, Софии, реальности… Есть разные духовно-религиозные сигналы и феномены. Не думаю, что церковь должна откликаться на всё подряд: церковь не отвечает напрямую за мормонов, свидетелей Иеговы, сайентологов, «бажовцев», «мистических сталинистов» и эмокидов. Всё это для церкви дети, но — чужие дети. То, что я вижу в «Серафиме» (да и не только там), — кровное, родное чадо, законное дитя православия (пускай даже дитя непослушное, доставляющее родителю горести и скорби).
Неужели его участь — как всегда — раздражённое невнимание, злоба, воинственное равнодушие?
Кирилл Анкудинов, Майкоп
Елена Крюкова – поэт; ее проза необычна и на сегодняшний день необычайна. Отказ от сглаженной реальности будней в пользу фантасмагории бытия говорит о стремлении к Истине – Ее колючие искры вспыхивают на каждой странице. Словарь и склад этой втягивающей, ворожащей речи отсылают память к древним причитаньям и плачам (эта Крюкова – к той, к Марфе Крюковой!), заклинаньям, челобитным, молитвам. Россия немыслима без такой абсолютной любови, соединяющей землю и небо.
Владимир Леонович, писатель
Проза Крюковой вызывает очистительные слезы. Она пишет, словно пальцами лепит не то из глины, не то из теста. Так, наверное, может писать только женщина-мать. Спасибо ей за память души, сердца земли и поколений на ней. Ее искусство вселяет надежду, что на русской земле будут еще роды и роды, способные воспринять светлую весть. Это странно, ибо всё остальное внушает, что - нет, не будет ничего и никого, сгинет все, что еще не сгинуло. А Крюкову читаешь – и думаешь: а ведь не сгинет.
Петр Епифанов, писатель
Стихи Елены Крюковой меня просто поразили оригинальностью и какой-то предметностью, телесностью. Это трагический эпос Быта, сквозь который произрастает Любовь. Библейская любовь, что-то от Адама и Евы. Интересно это столкновение духовного Храма и бытовой квартиры, коммуналки, общаги. В итоге всё равно получается Храм, где известное человеческое чувство сродни молитве. Творчество Елены Крюковой выделяется поистине глубокими переживаниями и акмеистической выразительностью. К тому же у неё своя тема, и значит, она цельная натура.
Павел Ульяшов, литературный критик
Елена Крюкова - писатель страстный, иногда даже неистовый, и при этом мыслящий, верующий, удивляющий.
Крюкова начинала как один из самых сильных поэтов в России (и сильнейшим поэтом продолжает оставаться). Она, как мало кто другой, сумела перенести в прозу чувство ритма, сложную метафорику, чувство мифа.
Захар Прилепин, писатель
Проза Крюковой объёмна – здесь сливаются вместе слово, звук, цвет; она звучит полифонией, фразы музыкальны, образы зримы. Несомненно, сильна у автора драматургическая составляющая. Елену Крюкову интересует человек в трудных обстоятельствах, на грани, его размышления, переживания, личный выбор, поступок. И в то же время ей важно показать, как в судьбе человека отражается судьба страны.
Мария Скрягина, писатель, литературный критик
Елена Крюкова обращается и к истории, и к современности. Ее волнуют контрастные темы: религия, политика, эмиграция.
Автор пытается поднять событие до уровня мифологии, а сиюминутность – до уровня метафоры, символа-знака. Мост между мифом и ярко прописанными картинами реальности, жизни – вот творческое кредо писателя.
Ренэ Герра, славист, профессор Сорбонны, Франция
Сейчас есть ощущение, что после некоторой растерянности, вызванной общественными катаклизмами, у художников появляется новое дыхание. Настоящими открытиями для меня стали произведения Елены Крюковой из Нижнего Новгорода. Это литература со здоровым составом крови. Она внушает надежду на то, что мы духовно выздоровеем. Это зерно прорастет.
Игорь Золотусский, писатель, литературный критик
Проза Елены Крюковой — пылающая, самобытная, экспериментальная. Ее можно и нужно читать фрагментами, это как изюм выковыривать из гигантской горячей булки, ибо, если впитывать слово за словом, образ за образом — это все равно, что нырнуть в кипящее варево и обуглиться заживо.
Такая вот страстная температура у Елениных букв. Когда написано ТАК, мысли тебя покидают, обволакивает одна тишина, зависающая в храме после того, как умолкнет орган. В меня она тоже вошла, тишина, а с нею - радость, звенящая радость…
Дина Яфасова, писатель, Дания
Книги Елены Крюковой очень выделяются на фоне нашей современной литературы – по прекрасному стилю, по бесподобному языку и особенно – по их метафизической глубине.
«Юродивая» настолько пронизана такой нашей родной русской беспредельностью, что читаешь ее, совершенно вживаясь в пространство текста. Книга абсолютно метафизична; она открывает целый космос и даже хаос русского мiроздания, и, честно говоря, я не думаю, что в ближайшее время кем-то будет написано что-то подобное. И важно заметить и то, что в отличие, скажем, от Мамлеева, этот космос пронзительно чист, холоден и горяч одновременно; он растворяет в себе душу читателя.
Юрий Попов, писатель
ru-wiki.org
