rus_conservator. Консерватор журнал

Почему консервативные журналы важнее, чем когда-либо | Longread | ИноСМИ

В декабре 2015 года — гораздо позднее того, как Трамп выразил свою неприязнь к бойцу смешанных единоборств Ронде Раузи («неприятный человек»), но до его нападок на газету New Hampshire Union Leader («мусорная куча») и ее издателя («Вонючка») — Рич Лоури решил, что настала пора это остановить. Или, по крайней мере, попытаться. Лоури — редактор National Review, самого яркого консервативного журнала страны, и по мнению Лоури и большинства его коллег, Трампу недоставало как личностных качеств, так и навыков, чтобы быть президентом. «У нас был голос, мы всегда им пользовались, и громче всего он звучал в оппозиции, — вспоминал Лоури, разговаривая со мною недавно. — И он — Трамп — был угрозой беспрецедентного масштаба».

Лоури обратился к консерваторам самого различного толка, надеясь нанести удар по Трампу со всех возможных позиций. Итоговый сборник, озаглавленный «Против Трампа», включал статьи 22-х авторов, среди которых было много редакторов других консервативных изданий — в том числе Уильям Кристол, на тот момент бывший редактором Weekly Standard; Джон Подгорец, редактор Commentary; Р. Р. Рено, редактор First Things; Ювал Левин, редактор National Affairs; и Бен Доменч, соучредитель консервативного вебсайта The Federalist. Номер вышел 21 января 2016 года, за 11 дней до съезда фракций в Айове, и спровоцировал достаточный шум, чтобы на него отреагировал сам Трамп. «National Review — издание, движущееся к краху и сбившееся с пути, — написал он в Твиттере. — Ее оборот рухнул, и влияние тоже. Жаль!»

В следующий понедельник ведущий вечернего шоу Стивен Колбер положил номер «Против Трампа» на свой стол. «На прошлой неделе консервативный журнал National Review издал целый номер против Трампа, — пояснил Колбер под смех аудитории. — Он полон статей против Трампа, написанных консерваторами со всего политического спектра — Биллом Кристолом, Майклом Медведем, Эриком Эриксоном, Довагером Каунтессом, парнем из Монополии».

Так совпало, что в первых рядах зрителей, присутствовавших на шоу Колбер той ночью, был и Доменч, наблюдавший за тем, как Колбер высмеивал Трампа за его выходки, а консерваторов — за их отчаяние. «Иногда я вспоминаю об этом, когда вижу очередную сцену, в которой Колберт забывает о шутках и зачитывает страстный монолог, — говорит Доменч. — Стивен, надо было сразу к нам прислушиваться!».

Само собой, Трамп остался на плаву и одержал крупную победу. Возможно впервые в истории современной консервативной политики National Review и его собраться оказались совершенно бессильны. Сегодня Овальный кабинет занимает человек, зовущий себя «по-настоящему консервативным», однако он не уделяет этим журналам особого внимания. Тем временем, за пределами Вашингтона, центр влияния среди правых сил сместился к изданиям вроде Fox News и Breitbart News, а также таким полемистам, как Энн Коултер — в ущерб National Review и его интеллигентным сородичам (недавно Fox отказался от услуг Лоури в качестве комментатора).

Для небольших политических журналов такое изгнание может показаться подобным смерти — даже в лучшие дни они часто задаются вопросом о том, волнует ли кого-то их мнение. В 2012 году греческий мультимиллионер Таки Теодоракопулос прокомментировал 10 годовщину American Conservative — критикующего интервенционистскую политику журнала, который он спонсировал на протяжении первых двух лет его существования — и заявил, что лучше бы он купил на эти деньги яхту. «По крайней мере, корабль привлекает внимание прекрасного пола, если он достаточно велик и вульгарен, тогда как все внимание, которое обеспечит вам политический ежедневник — интерес кучки зануд с перхотью на вороте».

Однако иногда этим бедствующим, убыточным, сварливым, малотиражным кучкам пикселей и бумаги удается повлиять на ход истории. «Это загадочный процесс, и будь вы Нейтом Сильвером, пытающимся объяснить его статистически, вы бы потерпели неудачу», — говорит Подгорец, редактор Commentary, чей оборот составляет 26,000 копий. Он отмечает, что в 1970-х у журнала Time было несколько миллионов подписчиков. «Однако ничто из опубликованного на тот момент Time не возымело сколько-то длительного влияния, тогда как публикация ‘Диктатур и двойных стандартов' Джин Киркпатрик в 1979 году в этом журнале имела огромные последствия для политической истории Америки. Как же это работает?»Haqqin.az11.11.2014ИноСМИ02.11.2011Vanity Fair18.08.2017На деле, безвестность может быть полезной. Когда Киркпатрик писала свое эссе, она была христианкой, поддерживающей демократов и при этом критикующей политику Джимми Картера на страницах консервативного иудейского ежемесячника — положение, настолько далекое от влиятельного, насколько это возможно. Однако периоды изоляции от власти — то время, когда политическая мысль по-настоящему расцветает, словно засеянные зимой полевые цветы. Статья Киркпатрик привлекла внимание Рональда Рейгана, в дальнейшем назначившего ее на должность посла США в ООН.

Независимо от их места в политическом спектре, хуже всего политические журналы работают тогда, когда целиком посвящают себя поддержке союзников по идеологическому лагерю (я и сам этим грешен: когда я работал в New Republic в октябре 2004, я горой стоял за Джона Керри). Для консервативных журналов таким временем были годы после 11 сентября 2001, когда патриотизм требовал поддержки Белого Дома. «Мы позволили себе превратиться в орган Республиканской партии и консервативного движения, — говорит американский консервативный блогер Род Дреер, работавший в National Review с 2002 по 2003. — Тогда я бы с этим не согласился, но на деле так оно и было».

Из-за этого многие консерваторы не решались критиковать изъяны Джорджа Буша, даже спустя многие годы после его президентства. «Что мы думали о сострадательном консерватизме? О программе ‘ни один ребенок не оставлен позади'? О войне в Ираке? На самом деле, многие консерваторы считали их ошибочными и недостаточно продуманными, — говорит Доменч, соучредитель Federalist. — И я считаю, что правые недостаточно сопротивлялись. Они не начали их обсуждать».

Теперь, когда Дональд Трамп сделал эти и многие другие обсуждения неизбежными, консервативные журналы снова приобрели необычайную актуальность. Пока Шон Хэннити и Breitbart News находятся у Трампа на побегушках, а многие либеральные публикации отказываются от самоанализа в пользу одичалой ругани против Трампа, правоцентристские журналы обсуждали и переосмысливали суть своей политической философии. Трампизм обрушил и расколол единство консервативного движения. Консервативные журналы же работают над возвращением в эту новую реальность разумного порядка, и пытаются понять, что делать дальше.

Стивен Ф. Хейс, редактор Weekly Standard со времен ухода Кристола в декабре 2016, мучается виной за то, что недооценил Трампа, поражения которого он ожидал и на которое рассчитывал. «Проиграв такой важный спор, чувствуешь себя пристыженным», — сказал он мне.

The Standard, располагающийся на расстоянии мили к северу от Белого Дома, делит тихий первый этаж с консервативным Washington Examiner. Они оба принадлежат MediaDC, входящей в империю миллиардера Фила Аншутца, купившего The Standard у Руперта Мердока в 2009 году.

47-летний Хейс — в день нашей встречи он носил джинсы и синюю флисовую кофту поверх рубашки — переехал в Вашингтон в 1993 году, сразу после того, как выпустился из университета ДеПау в штате Индиана. Слишком бедный, чтобы позволить себе жизнь где-то кроме палатки в лагере в Виргинии, он испортил свой единственный костюм, когда у него в кармане потекла ручка. На рабочие собеседования он ходил, держа пиджак в руках.

(Мир публицистики для журналов тесен, и здесь мне стоит сделать пару признаний. Я писал для Weekly Standard, а также заказывал и редактировал статьи у Джейкоба Хейлбруна, теперь работающего редактором в National Interest, и Майкла Брендана Догерти, ныне публикующегося в National Review. Я обсуждал возможное сотрудничество с Рейханом Саламом, главным редактором National Review, с которым я был знаком больше десяти лет. Три редактора, с которыми я разговаривал при написании этой статьи — Джулиус Крейн, Ювал Левин и Р. Р. Рено — писали для специального выпуска Washington Post в прошлом октябре.)

В начале 2001 года Хейс получил место в Weekly Standard, к которому давно стремился, и сосредоточился на вопросах национальной безопасности после 11 сентября — он привлек внимание, будучи особо ярым приверженцем мнения, что Саддам Хуссейн и Аль-Каида (запрещенная в России организация — прим. ред.) поддерживали более прочные связи, чем полагало большинство. В конце концов он опубликовал об этом книгу, которая получила скептические, но вежливые отзывы. Как и журнал, в котором он работает, Хейс придерживается выраженной интервенционистской позиции.

Трамп неоднократно бодался с Хейсом, называя его «плохим писателем» и «посмешищем»; Хейс говорил, что быть объектом нападок Трампа «нелегко», но больше никак не комментировал происходящее. «Я не хочу об этом ныть», — сказал он мне. Куда больше его беспокоит ощущение, что были подорваны нормы ведения спора. «Я всегда критиковал идеологические шоры и предвзятость крупных СМИ, — говорит он. — Однако теперь к этому добавился президент, который походя и нагло лжет как о важных вещах, так и о том, что не имеет никакого значения».

В ответ Хейс сосредоточился на репортажах — по его словам, не столько для того, чтобы победить в споре, сколько для того, чтобы сохранить чувство, что стороны разделяют одни предпосылки. «Мы решили, что важно было сосредоточиться на пересказе фактов, чтобы мы могли как следует обсудить, какую политику следует проводить нашей стране, отталкиваясь от общего восприятия этих фактов», — сказал он. Хейс надеется, что когда читатель либерального журнала The Nation или зритель MSNBC решит ознакомиться с «интеллектуально честной консервативной позицией», он обратится к Weekly Standard.

Большая часть стандартного номера Weekly Standard все еще посвящена аналитическим статьям и очеркам, поскольку их написание — профиль многих из самых заметных авторов издания, таких как Эндрю Фергусон или Кристофер Колуэлл. Однако репортажи занимают все более существенную часть содержимого журнала. В прошлом году туда устроились опытные репортеры Питер Дж. Боер и Тони Мециа — последний написал передовицы на самые разные темы, от иммиграции и работы таможни, до нарушений в телевизионной рекламе. Давние авторы журнала тоже провоцировали своими репортажами резонанс — например после того, как Мэтт Лабаш проследовал за группой протестующих за свободу слова в Беркли, в итоге избитых погромщиками-антифашистами и арестованными полицией, которая предпочла задержать их вместо того, чтобы защищать. Сдвиг в сторону репортажей стал особенно заметен на сайте журнала, где ежедневно выкладывается по полдюжины новых статей.Forbes22.01.2012Спустя день после разговора с Хейсом, я встретил его предшественника, Билла Кристола, в баре отеля The Jefferson, Quill. Кристол, остающийся ярым противником Трампа, привлекает как крайнюю неприязнь, так и редкостное восхищение: неприязнь из-за его партийности и поддержки разнообразных интервенций — в особенности в Ираке; восхищение — из-за его самоуничижительного юмора и цивилизованного обращения с идеологическими противниками («Билл — крайне вежливый человек, сильно отличающийся от его неуживчивого публичного образа», — сказал мне бывший автор Weekly Standard и нынешний ведущий Fox News Такер Карлсон.

Я поделился с Кристолом своим впечатлением, что возвышение Трампа, оставившее Standard на обочине, сделало журнал более интересным. Возможно из уважения к своему преемнику Кристол увильнул от общей оценки сегодняшнего состояния журнала, однако он признал вероятность подобных перемен. «Теперь я чувствую, что непроизвольно сдерживался, — сказал он. — Когда у тебя есть друзья и союзники, ты стараешься не присматриваться к их недостаткам».

Пока мы разговаривали, две женщины с улицы обратили внимание на Кристола и зашли, чтобы его поприветствовать. Старшей из них оказалась Джулиан Гловер, одна из первых сотрудниц Weekly Standard, ставшая теперь известным политическим стратегом, и младшей была Шошана Вейсманн, недавно покинувшая Weekly Standard и теперь работающая в либертарианском аналитическом центре.

«Мы буквально только что обсуждали за что любим Билла Кристола», — сказала Гловер, присевшая рядом с Кристолом, чтобы поболтать.

Я попросил ее рассказать подробнее.

«Он — один из самых благородных, принципиальных, проницательных, смелых…»

«Я выслал чек почтой», — вмешался Кристол.

Пока Гловер и Кристол наверстывали упущенное, Вейсманн, чьи волосы рассекала широкая фиолетовая прядь, сказала мне, что работала в Weekly Standard год и сделалась большой поклонницей Кристола. «Я — либертарианка, так что у нас были свои расхождения во взглядах, но он сделался мне почти дедушкой, я очень его люблю, и он крайне мил, — сказала она, добавив: — Я буду обязана вам на века, если вы процитируете мои слова о том, что он мил».

Подобные моменты могут напомнить о том, как появляются эхо-камеры. Однако взгляды Вейсманн на Кристола указывают и на другое: хотя Weekly Standard отражал по большей части обычные агрессивные взгляды республиканцев, он давал платформу и другим мнениям — многие его авторы заняли противоположные позиции в отношении Трампа и ряда других вопросов. Лабаш, к примеру, никогда не скрывал несогласия с войной в Ираке. «Это журнал, а не культ, — говорит он. — Вы можете думать сами за себя».

Будучи в Вашингтоне, я также нанес визит Джоне Голдбергу, старшему редактору National Review и ярому критику Трампа, которого осудили многие другие консерваторы. Мы встретились в Американском институте предпринимательства, в котором он заседает. Я попросил его выбрать для нашего интервью интересную обстановку; он предложил раскурить сигары на крыше института.

Голберг сказал мне, что его работодатели не оказывали на него давления, чтобы он смягчил свою позицию в отношении Белого Дома — «ни единого слова» от руководства института или National Review — однако другие работодатели были не столь снисходительны. «Теперь я испытываю куда меньшее уважение к консервативному истеблишменту, — сказал он. — Когда об этом периоде будут писать историки, они укажут, что как СМИ, так и аналитические центры, зависящие от крупных доноров, были среди первых, кто сдался».

К этому пункту Голдберг возвращался неоднократно: по его мнению, слишком многие на его стороне политического дискурса внезапно продались Трампу. Особенно его раздражало то, что до прихода Трампа многие из этих же людей сопротивлялись разумным предложениям консерваторов-реформаторов вроде Ювала Левина и Рамеша Поннуру — ботаников от политики, пытавшихся побудить Республиканскую партию обратить больше внимания на средний класс. Если бы они прислушались, говорит Голдберг, «мы могли бы привлечь людей к здоровой разновидности консерватизма и помочь им, чтобы они не следовали за этим демагогом из чистого разочарования».

Голдберг, а также писатели Джей Нордлингер и Кевин Д. Уильямсон — вероятно, самые выдающиеся члены антитрамповского лагеря в National Review. Другие сотрудники, вроде Денниса Прагера или Виктора Дэвиса Хэнсона, последовательно занимают сторону Трампа, считая его единственной линией обороны против всемогущих левых. Большинство авторов журнала занимают позиции посередине. «У нас есть несколько авторов, которые не переносят Трампа — к ним отношусь и я, — говорит редактор National Review Online Чарльз С. В. Кук. — Это не значит, что он не может сделать ничего хорошего. Считай я так, я бы избавился от своих мозгов».

С точки зрения читателя, эти противоречия придали National Review жизни, какой ему давно не хватало. В сентябре, когда Дональд Трамп вызвал в стране резонанс, осудив футболистов, которые встали на колени во время национального гимна в знак протеста против расизма и полицейского насилия, главный редактор Дэвид Френч написал пост, в котором назвал слова Трампа «попыткой вульгарной демонстрации силы»; Джей Нордлингер назвал Трампа «поджигателем в американской политике»; Рич Лоури парировал постом под заголовком «Скажи вам Трамп не прыгать с чертового моста, вы бы сделали наоборот?»; а Джона Голберг отозвался, что независимо от правоты или ошибочности Трампа в данном вопросе, «Трамп усугубил проблему».

Лоури управлял журналом уже два десятилетия, заняв свое место в 1998 году, когда ему было всего 29 лет («Я остановлюсь на тебе», — сказал ему основатель National Review Уильям Ф. Бакли-младший в ходе короткого телефонного звонка. По словам Лоури, это привело его в ужас). Я встретился с Лоури в Нью-Йорке, где базируется National Review, за день до запланированного переезда журнала из Мюррей Холл в Мидтаун, а потому офис был забит коробками. Несколькими неделями ранее у Лоури родился сын, но он выглядел отдохнувшим, внимательным, гладко выбритым и подтянутым.

«Едва ли не величайшей иронией всего этого феномена является то, что Трамп воплощает карикатурную, зачастую преувеличенную версию того направления, в котором мы хотели двигать партию, — сказал Лоури. — Он придерживается существенно отличающихся взглядов на пошлины и торговлю, однако мы уже расширяли охват общепринятого консерватизма и выступали в пользу более популистского направления партии». Действительно, в годы, непосредственно предшествовавшие кампании Трампа, в журналах публиковался Джефф Сешнс, считавший, что республиканцам пора было «избавиться от корпоративных консультантов», Дж. Д. Вэнс отмечал, что больше «невозможно говорить о новых возможностях старым языком», а Лоури и Рейхан Салам доказывали, что Республиканская партия должна быть «партией труда».

Даже так, политика National Review последних лет была несколько более осторожной. Статьи Лоури и Салама о труде предлагали оригинальные политические проекты, однако избегали проблемных вопросов о том, насколько такая «партия труда» должна отдавать приоритет рабочему классу. Журнал мог опубликовать замечательно яркий отзыв Кевина Уильямсона о нищем белом Аппалачи, регионе, который позднее проголосовал за Трампа, однако на его страницах редко предлагались популистские решения. В ходе внутрипартийных выборов Майкл Брендан Догерти поспорил с Уильямсоном относительно решения, которое последний предлагал для страдающих от бедности фермеров — Уильямсон считал, что им следует переехать в области с большим количеством рабочих, а Догерти обвинил Уильямсона в высокомерии. Догерти публиковался в The Week и атаковал позиции Уильямсона извне. Сегодня же Догерти пишет для National Review, и быстро стал одним из самых ярких его голосов, придерживаясь собственной разновидности консерватизма.ИноСМИ01.02.2017Reuters10.11.2016РИА Новости31.01.2017«National Review совершенно точно стал более интересным, — говорит Хелен Эндрюс, эссеист, писавшая статьи для большинства упомянутых выше публикаций. — Когда Трамп одержал победу, я решила, что на этом National Review настанет конец, и что им не вернуть своих позиций. Однако эти ребята, которых я считала мирными консультантами, оказались способны перехватить инициативу».

В разговоре с Лоури я отметил, что мне нравятся бодрые, временами страстные споры в National Review, вроде того, что развернулся вокруг Трампа и NFL. «Это здоровый процесс, — ответил Лоури, чье выражение напомнило гримасу. — Однако он может быть довольно напряженным. Твоя кровь разгоняется, и ты хочешь победить правдами и неправдами. А потом ты вспоминаешь, что перед тобой сидит твой коллега, с которым ты встретишься в коридоре завтра, и берешь себя в руки».

Поскольку Трампа невозможно последовательно поддерживать или осуждать, говорит Лоури, National Review сосредоточился на трех направлениях: политике Трампа, его характере, и реакции на Трампа левых. Политику он считает хорошей, характер — дурным, а реакцию — безумной. В целом, авторы National Review поддерживают консервативных судей, и большинство желает ограничений на иммиграцию; им не нравится поведение Трампа; кроме того, они считают возмущение противников Трампа крайне непропорциональным его угрозе. «На какой из этих трех категорий — политике, характере и противниках — следует сосредоточиться?— спрашивает Лоури. — Их следует уравновешивать».

Многое из того, что делало Трампа-кандидата таким пугающим, было связано с его равнодушием к хрупкости общественного порядка — он напоминал курильщика в комнате, полной дирижаблей. Однако часть произведенного им потрясения была вызвана тем, что он ставил под сомнение фундаментальные понятия, вместо того, чтобы говорить банальности. Хотя многие из высказанных им идей — то, что семьи террористов должны быть уничтожены, что победители в войне должны компенсировать свои траты за счет трофеев — были очевидным образом отвратительны, иные давно следовало обсудить. Должны ли мы отдавать приоритет национальным интересам Америки, и если так, что под этим подразумевать? Насколько важны для нации крепкие границы? Как либерализация торговли принесла больше вреда, чем пользы?

Чтобы осмыслить инстинктивные решения Трампа, молодой выпускник Гарварда по имени Джулиус Крейн присоединился к нескольким другим инакомыслящим, включая ветерана администрации Джорджа Буша-младшего Майкла Антона (теперь занимающегося вопросами национальной безопасности в администрации Трампа), чтобы публиковать статьи на сайте под названием Journal of American Greatness. Он просуществовал лишь несколько месяцев, вплоть до июня 2016 года, однако привлек интерес тысяч читателей. Это вдохновило Крейна на создание ежеквартального журнала в поддержку Трампа, American Affairs, запущенного в феврале 2017.

Журнал Крейна невелик, однако был запущен с заметным шумом — на его открытии была проведена вечеринка в Гарвардском Клубе в Нью-Йорке, на которой выступал такие люди, как инвестор Питер Тиль, и президент New America Foundation Энн-Мэри Слотер. Среди гостей присутствовал Билл Кристол, поддерживавший Крейна с тех пор, как их познакомил гарвардский философ Харви Мэнсфилд («Само собой, он ошибался относительно каждого значимого политического решения на протяжении последних 25 лет, — говорит Крейн о Кристоле. — Однажды он будет вынужден это признать, но мне нравится считать, что это не помешает нам остаться друзьями»). Крейн не стал рассказывать мне, как финансируется журнал, отметив лишь, что «есть множество вещей, которые могу сделать только я».

Я договорился о встрече с Крейном перед Белым Домом в начале октября, после которой мы направились к отелю «Джефферсон», располагающемуся милей севернее. Пока мы шли через деловой район Вашингтона, Крейн объяснял, что в годы своей молодости в консервативной Южной Дакоте был либералом, а в либеральном Гарварде стал консерватором. Как и его журнал, нынче он представляет собой необычное сочетание и того, и другого, с чего начинал и Трамп.

По сравнению с более агрессивным журналом American Greatness, American Affairs заметно сдержаннее; заголовки вроде «Успехи и равенство в математическом образовании» не сразу ловят читателя на крючок. Однако журнал оправдывают новизна и яркость его идей — с такими авторами, как Уильям Митчелл и Томас Фази, которые доказывают, что возрождение левого движения зависит от сильного государства, и «международные институты во многом откатили» общественный прогресс; или Майклом Линдом, утверждающим, что за холодной войной последовала «трансатлантическая классовая война».

Склонность журнала жертвовать наглядностью в пользу деталей соответствует характеру самого Крейна, который ссылался на Африку и Бразилию в доказательство своих аргументов в защиту направленного протекционизма, пока мы гуляли. Когда мы ждали зеленого света, а голос Крейна почти заглушал шум вертолета, он доказывал необходимость «избавиться от процентного вычета в пользу снижения себестоимости инвестиций, и прочего в этом духе».

Когда мы уселись за столом в Jefferson, где я должен был встретить Кристола позднее, Крейн объяснил, что его журнал был основан на вере в то, что Трамп не станет президентом. «Все считали, что Трамп проиграет, и они сами смогут определить, что собой представляет трампизм, — сказал Крейн. — Однако затем Трамп победил, и теперь это определяет он». После неуклюжего ответа Трампа на насилие в Шарлотсвилле в прошлом августе, Крейн опубликовал в New York Times статью, в которой отказался от поддержки, которую выражал президенту прежде.

Однако Крейн кажется куда более спокойным, чем большинство встреченных мною консервативных интеллектуалов, и одобряет изменившийся политический дискурс. «Перед нами стоит хороший вопрос — какова роль государства, — сказал Крейн. — Это мир государств, но у нас больше нет никакого положительного обоснования для их существования. На эти вопросы следует найти ответ».

Другое издание, выражающее определенную симпатию к трампизму — American Conservative, основанный в 2002, когда Вашингтон готовил почву к войне в Ираке. Его первым редактором был Скотт МакКоннелл, бывший редактор редакторской колонки в New York Post, который свел вместе двух своих знакомых: богатого светского льва Таки Теодоракопулоса (известного как «Таки»), и бывшего кандидата в президенты Пата Буканана. Таки предложил деньги, а Буканан — известность, однако именно МакКоннелл взял на себя работу над выпуском журнала («Пату приписывалось множество заслуг, хотя он едва знал, где находится офис», — смеется МакКоннел, отмечая, что Буканан был занят работой над книгами и в телевидении).

Будучи редким правым журналом, выступавшим против военных интервенций в те годы, American Conservative вызвал ненависть многих собратьев, и его основатели оказались среди тех, кто подвергся ядовитым нападкам в статье National Review 2003 года за авторством Дэвида Фрума, озаглавленной «Непатриотичные консерваторы».

Сегодня журнал, чей оборот составляет порядка 5000 копий, вполне может быть доволен собой. Доктрина национальной самоизоляции, включая осуждение регулярных интервенций и высокой иммиграции — всегда была частью его повестки. Избрание Трампа, разделяющего эти идеи, впервые сделало выполнимыми многие из задач журнала. Однако хаотическое поведение Трампа и идейность журнала, с его приверженностью «принципам превыше партии», затрудняют празднование победы. Авторы журнала всегда разделялись в своем отношении к Трампу — некоторые из них одобряли его идеи, другие — такие, как религиозный консерватор Род Дрегер и реалист в вопросах внешней политики Дэниэл Ларсон — с самого начала не скрывали своего отвращения.

Офис American Conservative занимает четыре скромные комнаты на третьем этаже здания близ Площади Фаррагута в центральном Вашингтоне. Его обстановка — потрепанные серые ковры и лампы дневного света — вызовут приятную ностальгию у любого, кто работал в маленьком магазине. Нынешний редактор журнала — историк Роберт В. Мерри, некогда бывший президентом и генеральным директором Congressional Quarterly. Несмотря на все меньшую вероятность такого исхода, Мерри все еще надеется, что Трамп исполнит некоторые свои обещания. Вердикт об этом будет одной из главных задач журнала в ближайшие годы. «Нас интересуют избиратели Трампа, — говорит Мерри. — Вопрос в том, достоин ли их сам Трамп».

Одним из проклятий American Conservative, начиная с Ирака, стала необходимость говорить вопреки равнодушию или враждебности элит. В 2011 Ларисон вновь и вновь предупреждал о последствиях вторжения в Ливию, и на протяжении нескольких лет, пока происходящее не привлекло внимание более известных людей, он был одним из немногих, выступавших против саудовской войны в Йемене. В июне 2016 журнал опубликовал передовицу за авторством МакКоннелла под заголовком «Почему Трамп побеждает», в которой доказывалось, что противостояние глобализма и национализма превратилось в главную проблему современной политики, и что республиканские элиты не сумеют «сдержать выпущенные Трампом течения». Самая свежая передовица журнала, «Пустое правление Трампа», принадлежит перу Мерри, который считает, что отказ Трампа от многих его обещаний готовит почву для масштабного реванша левых.

Многие из самых малых консервативных журналов незаметны и выпускаются малым тиражом. Однако в соответствии с принципом, согласно которому сегодняшние отверженные могут обрести существенное влияние завтра, они полны свежих идей. «Продолжает существовать довольно значительное число людей, которые полагаются на эти издания в качестве канала связи с коллективным сознанием консерваторов, — отмечает Дэниэл Маккарти, редактор одного из таких журналов под названием Modern Age. — Сегодня они значат еще больше, чем в 2012».

Каждый из них играет на правом поле свою роль. Modern Age, основанный консервативным светочем Расселом Кирком в 1957 и управляемый Институтом междисциплинарных исследований, выбрал самый изысканный подход к освещению политики, и в нем публикуется множество авторов из академической среды. Маккарти надеется увидеть на страницах журнала синтез идей из различных направлений консерватизма. National Interest, в основании которого в 1095 году участвовал покойный Ирвинг Кристол, отец Билла, остается преданным реализму в вопросах внешней политики и предлагает вдумчивый анализ роли, которую должны играть Соединенные Штаты на международной арене. Его редактор, Джейкоб Хейлбрун, сказал мне, что эпоха Трампа, которого Хейлбрун всегда считал бедствием, по меньшей мере вновь спровоцировала необходимую дискуссию, и сделала более насущными вопросы, которым посвящен журнал. National Affairs, основанный бывшим сотрудником Джорджа Буша-младшего по вопросам политики Ювалом Левином в 2009 году в качестве площадки для более тщательной оценки консервативной политики, провел годы президентства Обамы, публикуя пространные философские статьи наряду со сложными исследованиями политического процесса от вопросов недвижимости до общественного вещания. Это продолжается и после прихода Трампа к власти, однако теперь журнал еще больше сосредоточился на оценке самого консервативного движения, публикуя статьи с такими заголовками, как «Наше самоискупление» и «Настал ли партии конец?».

Крайне маловероятно, чтобы эти публикации повлияли на действия Трампа, однако вовремя осмыслив происходящее, они могут повлиять на действия его преемников. «Консерватизм — как его основные разновидности, так и ответвления — легко может окаменеть и превратиться в набор доктрин и догм, идола на глиняных ногах, — говорит Маккарти. — Я хочу, чтобы консерватизм был более естественным и воспринимал реальность за пределами удобных идеологических рамок. Какой бы проблемой ни был Трамп, его существование — важный шаг на пути к этой цели».

Двумя неожиданными звездами эпохи Трампа стали Claremont Review of Books и религиозный журнал First Things. Именно в Claremont Review of Books, обычно столь сдержанном, кто-то под псевдонимом «Публий Деций Мус» (позднее оказавшийся Майклом Антоном) опубликовал «Выборы в Полете-93» — резонансную статью, где автор доказывал, что при всех рисках, связанных с избранием Трампа, он был единственной надеждой на предотвращение окончательной победы левых в культурной среде.

Еще более удивительный путь проделал First Things, журнал о религии в общественной жизни, основанный в 1990. Его редактор, Р. Р. Рено, был одним из автором издания National Review «Против Трампа», однако его все больше раздражала неспособность других консерваторов понять природу происходящего протеста. В конце концов Рено подписался под «Провозглашением единства» в защиту Трампа, опубликованным группой «Ученых и Писателей за Америку». Теперь First Things посвятил себя осмыслению изменившегося политического и культурного ландшафта. «Интеллектуальная инфраструктура консервативного движения напоминает город, в котором произошел ядерный взрыв, — говорит Рено. — Существует целая сеть различных идей, однако оказалось, что за них некому голосовать».

Когда Джон Подгорец, редактор Commentary, писал свои аргументы для издания National Review «Против Трампа», он сделал акцент на культуре, поставив восход Трампа в один ряд с возвышением Эндрю Дайса Клэя и Говарда Стерна в 1980-х. Подгорец назвал Трампа «политизированной американской идентичностью». Связь между политикой и культурой всегда была тесной, хоть и путанной, и в недавние годы они сблизились еще сильнее, что придало журналам большее политическое значение. Ежемесячный консервативный журнал New Criterion за редакторством Роджера Кимболла посвящает большую часть своих страниц обзорам симфоний и художественных выставок, однако он стал одним из первых журналов, которые восприняли Трампа всерьез и осознали, что Трамп говорил «от лица тех, кого прогрессисты стремились изгнать из приличного общества, и которых куда больше, чем членов публичного консервативного движения» — так происходящее определил один из авторов журнала, Джеймс Боуман, в октябре 2015.

Commentary, основанный в 1945 году Американским еврейским комитетом и отделившийся от него в 2007, всегда уравновешивал свои вылазки в область политики более пространными размышлениями о западной цивилизации, иудаизме и высокой культуре. В эпоху Трампа такое сочетание выглядит удачным, поскольку, по словам Подгорца, после выборов 2016 оборот журнала вырос на 20 процентов. Подгорец, редактировавший журнал с 2009 (его отец, Норман Подгорец, редактировал его с 1960 по 1995), известен ядовитым и воинственным отношением к общественной жизни, однако когда я наведался в офис Commentary, пространный комплекс из 16 комнат близ Таймс-сквер, царящая там атмосфера была совершенно спокойной, как и сам Подгорец.

«Захват республиканской партии контркультурным мятежом был очень неожиданным и быстрым. Он превратил тех, кто не был его частью, в представителей контр-контркультуры, — сказал Подгорец, рассуждая вслух. — Возможно, Commentary уникальным образом соответствует происходящему, поскольку он был контркультурным изданием почти 50 лет. Это еврейское издание среди правых. Это консервативное издание среди прогрессивного еврейского сообщества. Оно остается журналом с литературными, культурными и интеллектуальными интересами, что делает его меньшинством в консервативной среде, которая не склонна уделять внимания культурной жизни».

В прошлом году Commentary опубликовал несколько заметных статей. В феврале 2017 он опубликовал «Наш горемычный 21-й век» за авторством Николаса Н. Э. Эбернштадта, по словам которого экономические риски американцев подскочили после 2000 и не думают снижаться. В сентябре профессор университета Де Поля Джейсон Д. Хилл, иммигрант из Ямайки, написал Та-Нехизи Коутсу открытое письмо, в котором доказывал, что Соединенные Штаты были местом, полным возможностей, а не предубеждений. И то, и другое получило известность, хотя Подгорец первым признает, что он на это не рассчитывал. «Хиты невозможно создать преднамеренно», — говорит он.

Ощущение политического влияния, которым обладает культурный дискурс, схожим образом побудило бывшего штатного сотрудника Сената Бена Доменча, ныне 36-летнего, запустить Federalist осенью 2013. Он встретился со мной на верхнем этаже Керби-Центра Хиллсдейл-Колледжа, комплекса из трех секционных домов на Капитолийском холме, где он ведет ежедневный подкаст. По словам Доменча, ему в голову пришла идея нового консервативного сайта после того, как он заметил, что все более многие области нашей культуры — фильмы, ток-шоу, спорт — оказываются политизированы. Кроме того, когда уже существующие консервативные журналы обращали внимание на культуру, авторы, по большей части престарелые и белые, имели склонность «писать в основном о заботах их собственной возрастной и демографической группы».

У Federalist нет офиса, и Доменч сказал, что при любых притоках финансирования предпочитал тратить деньги на новых сотрудников, а не на аренду помещения (откуда исходит финансирование, Доменч говорить не стал, ограничившись лишь уверением, что «огромного мешка денег» у него нет). Если верить Доменчу, большинство сотрудников Federalist — женщины, половина — молодые люди, четверть — меньшинства. Эта свежесть отражается в дизайне издания. «Мы должны были удостовериться, что создаем бренд, который не сводится к белоглавому орлану и американскому флагу на первой же странице нашего сайта», сказал Доменч.

Участвуя в телевизионных дебатах вокруг популярной культуры, и сосредоточившись на работе с писателями и персоналиями за пределами консервативной сферы, Federalist рассчитывает установить контакт с аудиторией, которая обычно игнорирует подобные издания. Консервативные журналы, по словам Доменча, ошибались, считая, что обращаются к правым избирателям. «Эта битва развернется не вокруг того, будем ли мы преследовать политику торговой палаты или конституционалистов, — сказал Доменч. — За этими рамками остался огромный пласт людей, которых не интересует ни то, ни другое».

Сколь сильную неприязнь бы ни питали друг к другу их авторы, и сколь сильно не отличались бы их взгляды, эти журналы объединяет одно качество — то же самое, которое отделяет их от крайних правых изданий вроде Breitbart: едва ли не чудаческая вера в дискуссию как в инструмент познания, а не орудие политической борьбы. «Часть правых считает, что левые совершенно беспощадны, а потому нам следует быть такими же, — говорит Лоури. — Ровно так и продаются души и рушатся стандарты».

Как считает Лабаш из Weekly Standard, равнодушие тогда, когда правые издания «аплодируют Трампу, словно дрессированные обезьяны, гордые собою, будто они являются пионерами некоего революционного фронта», равносильно подрывной деятельности. «Хотите быть правым революционером?— спрашивает Лабаш. — Говорите истину. Деритесь честно. Такое поведение стало весьма революционным в эти безнадежно лицемерные времена».

Когда столько американцев участвует в племенной вражде, любая публикация, отстаивающая честность в споре, превращается в вероятного миротворца. Кроме того, она становится незаменимой площадкой для анализа того, за какие идеи стоит бороться. Именно это делают ныне консервативное журналы в свое лучшие мгновения. Никакой из них не оказывает особого влияния на сегодняшний Белый Дом. Однако, быть может, по-настоящему важна их способность повлиять на политический дискурс в целом. В конечном счете решать это будет не Дональд Трамп, но те представители любых политических течений, которые остались достаточно любознательными и скромными, чтобы сохранить способность менять свои взгляды. Серьезные консервативные журналы станут действительно значимыми, если мы того захотим.

inosmi.ru

Новый этап развития российской демократии

Оглядываясь на два десятилетия нашей истории, минувших после распада СССР, мы должны видеть не только потери, которых было немало, но и свершения. Именно они должны стать точкой опоры для дальнейшего развития нашей страны.

Я бы выделил прежде всего два взаимосвязанных момента, бесспорно относящихся к достижениям постсоветских десятилетий: построение демократии в России и углубление исторической памяти российского общества, консервативный поворот в ценностных ориентациях россиян.

Уже в первое постсоветское десятилетие были созданы основные демократические институты.

И в это же время российское общество осознало преемственность по отношению ко всей полноте своей тысячелетней истории. Правители, герои, святые Киевской Руси и Руси Московской, петербургской России стали для нас не менее, а порою даже более близкими и понятными, нежели некоторые деятели недавних десятилетий.

Новая Россия проделала за двадцать лет вполне определенный идеологический путь: от либерализма и западничества — к консерватизму и патриотизму. Консервативный поворот в ценностных ориентациях российского общества и в самосознании политического класса отчетливо свершился уже на рубеже девяностых и нулевых. И одним из признаков процесса было рождение и успех партии — «Единой России».

Подчеркну, консервативный поворот в России — это не произвольный выбор политической элиты. Это господствующий идейный и ценностный тренд самого российского общества. Зримыми его признаками в 90-е годы минувшего века стало массовое обращение россиян к традиционным ценностям нашей цивилизации, обращение ответственной части интеллектуальной элиты к ценностям и идеям русской философии общества, государства и права.

Особую роль в подготовке и осуществлении консервативного поворота в общественном сознании новой России сыграла Русская Православная Церковь, традиционные конфессии нашей страны. Конструктивная роль духовных лидеров нашей страны отчетливо проявилась уже в период кризиса 1993-го года. К сожалению, призыв Святейшего Патриарха Алексия II к диалогу и компромиссу, обращенный к непосредственным участникам конфликта, не был услышан и реализован. Однако идея единства страны, единства многонационального народа, единства социальных слоев и поколений — в итоге стала ведущей идеей российского общества и государства, важнейшим уроком октября 1993-го.

К концу 90-х годов в общественной дискуссии удалось отделить патриотизм от политической и идеологической левизны, а правоконсервативные позиции очистить от западнических иллюзий.

Минувшее десятилетие было временем активного освоения властью ценностей российской цивилизации. Именно традиционные российские ценности легли в основу национального курса, реализуемого партией «Единая Россия», руководством российского государства.

Сегодня можно с уверенностью говорить о том, что именно консерватизм будет определять центр политической системы России в долгосрочной перспективе. А соответственно — консервативная идеология будет определяющим фактором развития всей политической системы.

Подчеркну, что надо понимать под консерватизмом — целостное восприятие системы ценностей российской цивилизации, стремление руководствоваться в политике полнотой общенациональных ценностей, а не отдельными постулатами. Мы не противопоставляем свободу — справедливости, государство — обществу, экономическую эффективность — социальной и экологической ответственности.

Однако не все политические силы готовы к умеренности, системному мышлению, взвешенному и ответственному подходу. В данной связи неизбежно существование альтернативных идеологий, делающих акцент на той или иной ценности. Вопрос в том — какое качество политической дискуссии будет нами поддерживаться?

Полагаю, что следующим этапом развития российской демократии (и одновременно нашей задачей на следующее десятилетие) является оформление правого и левого спектра партийной системы нашей страны в соответствии с принципами российского консерватизма, т.е. в интересах большинства.

Что это означает?

Первое. Политическая конкуренция, подобно конкуренции экономической, должна иметь не только правовые, но и ценностные рамки. Нужно добиваться ценностного консенсуса, ценностной консолидации ведущих политических сил страны. Мы должны иметь в политике не конкуренцию альтернативных ценностных систем, а конкуренцию за максимально эффективную реализацию разделяемых большинством общенациональных ценностей, ценностей российской цивилизации.

Второе. Формирование политических партий правого и левого спектра должно быть связано с идеологической дискуссией относительно ценностей свободы и справедливости. Не ситуативные факторы (лидерство, совпадение интересов), а именно фундаментально-идеологическая дискуссия призвана быть определяющим фактором партийного строительства. Наша задача в данном процессе — влиять на то, чтобы понимание свободы и справедливости соответствовало ценностным основаниям нашей цивилизации, а не было бы поверхностным заимствованием из иных цивилизационных и культурных контекстов.

Очевидно, что не всем существующим сегодня партиям найдется место в формируемой нами системе российской демократии. Однако на их место должны прийти новые силы, готовые к конструктивному диалогу и конструктивной работе на благо страны.

Юрий Шувалов

rusconservator.livejournal.com

Русский консерватор

Е) О личной ответственности

  Одной из главных причин успеха в жизни является предпосылка, что никто не верит в вас более чем вы сами.

  Вот почему если вы хотите иметь хорошую жизнь и быть по настоящему счастливым, то вы сами об этом будете заботиться.

  Данная предпосылка влечет за собой следствие, которое можно кратко сформулировать как человек стремящийся к личному благополучию, должен иметь систему сдержек и противовесов, нести личную ответственность за совершаемые действия, и понимать необходимость и важность такой ответственности перед собой, близкими, окружающими и законом.

Нет нужды превращать себя в жертву, поскольку в этой жизни существует необоримый закон причинно-следственной связи. Как говориться

а) на Бога надейся, но сам не плошай.

б) да воздастся каждому по труду его.

  Таков один из основных жизненных принципов любого консерватора.   Что же делают либералы? Они тратят огромное количество времени играя в жертву и стараются найти десятки способов взвалить на кого-то еще ответственность за свое собственное счастье или несчастье. Либерал по своей сути отличается от социал-демократа или социалиста тем в первую очередь, что он являет собой тип паразитирующей личности, желающий получать большие блага, чем он этого заслужил или заработал. Вечная жажда халявы, зависть порождает такое сознание. А добившись успеха либерал начинает заниматься ханжеством и выражает презрение ко всем, кто находится ниже него на социальной лестнице. Тут я бы даже применил понятие «гопническое сознание» которое присуще либералам. В отличие от социал-демократов и социалистов, выступающих за социальное равенство и необходимость государственной поддержки менее обеспеченных слоев населения, за счет налогообложения более богатых (что с точки зрения социальной справедливости законно, допустимо и необходимо), при определенных ограничениях такой поддержки (в целях не свалиться в создание общества паразитирующих на государстве личностей), либералы, в основной своей массе, выступают именно за паразитизм. Примером может служить Великобритания, которая хоть и создала достаточно сносную либеральную экономическую систему, однако страдает, по словам руководителей страны, от тех кто не желая трудиться и вносить с вою лепту в развитие страны, получает от государства дотации, льготы и социальные блага.

  Либералы не понимают. что если они хотят быть счастливыми, то просто обязаны взять на себя личную ответственность за свою собственную жизнь, и главное, что-то делать самим для того чтобы быть счастливее.

  Отсюда проистекает следующий момент связанный с отношением человека и закона.

  Консерватор, как отмечалось выше, осознает свою ответственность и необходимость такой ответственность перед законом и окружающими. Dura lex sed lex. Закон порой суров, но это закон. Таким образом консервативное мышление образует позитивное закономерное поведение, которое приводит нас к более ясному и ответственному пониманию известного изречения Цицерона: Legum servi esse debemus, ut liberi esse possimus (чтобы быть свободным необходимо подчиняться законам).

  Как понять такое вроде бы противоречивое выражение. Для этого следует окунуться в наиболее консервативную гуманитарную науку — правоведение.

Начнем с того, что право - это всегда ограничение свободы личности. Спросим себя: нужно ли ограничивать индивидуальную свободу, представляющую безусловную ценность как для самого индивида, так и для общества в целом? А может предоставить каждому лицу возможность действовать исключительно по своему усмотрению, без каких-либо ограничений? В конце концов, если исходить из такой предпосылки то тут применимы слова Гая: libertas omnibus rebus favorabilior est (с лат.) - свобода превыше всего. Но действительность такова, что Гай, все-таки, был в некоторой степени неправ.Любой юрист (как практик, так и теоретик) скажет вам, что существует правовой парадокс: право ограничивает свободу человека, чтобы эту свободу сохранить (защитить, гарантировать). Представим, что право перестало существовать, законы отсутствуют, все абсолютно свободны. Очевидно, это приведет к анархии, хаосу, формированию «законов джунглей» и в конце концов - к распаду, гибели общества и как следствие (следуя принципу общественного маятника) к формированию общества тирании одного или нескольких. Индивидуальная мера свободы человека, его интересы, потребности, права и свободы должны ограничиваться правами, интересами других лиц, выполнением определенных обязанностей перед обществом. Таким образом, право одновременно и ограничивает, и защищает свободу личности. Право охраняет права и свободы человека от посягательств любых третьих лиц, включая государство.

«Право есть взаимное принуждение, охраняющее общую свободу» (И. Кант). «Свобода бывает там, где господствует закон, а не произвол» (Гегель). Господство закона возможно, если каждый удовлетворяет свои потребности и преследует свои интересы лишь до известных пределов (Соответственно: свобода твоего кулака кончается там, где начинается кончик чужого носа). К сожалению, современный человек эгоцентричен и далек от совершенства, поэтому его индивидуальные устремления должны быть ограничены различного рода социальными нормами, прежде всего правовыми.

  Право выступает всеобщим регулятором человеческого поведения, упорядочивает общественные отношения, придавая им устойчивость и организованность.

  Право формирует модель правомерно-дозволенного, предписанного и запрещенного поведения. Нормы права представляют собой официальные критерии правомерного и неправомерного поведения. Сравнивая свое фактическое поведение с правовой нормой, индивид может сделать вывод о законности своих действий. Право делает жизнь индивида понятной, а потому устойчивой и надежной.

  Ограничивая неправомерные притязания каждого человека, нормы права дают возможность установить общественный порядок, защитить слабого от притязаний сильного и приучить людей к обдуманному и выдержанному поведению. Повинуясь этим правилам, люди постепенно привыкают не попирать чужих интересов, а считаться с правилами и благом себе подобных и согласовывать свое поведение с основными задачами человеческого общежития. Эти правила приучают человека обуздывать свои страсти и влечения и воспитывают в нем способность жить совместно с другими людьми. Отсюда у консервативного человека понимание и осознание того, что человек должен нести личную ответственность за каждое свое действие. А, следовательно, появляется понимание о моральности права.

  Либерал признает наличие и действие закона только в пределах его собственных интересов. Либерал рассматривает право вне системы морально-этических норм общества. Главный принцип либерала — закон допустим и хорош только до тех пор, пока он обеспечивает мне защиту и стоит на страже только моих интересов. Если закон обращается против меня — это плохой закон, так как он нарушает мою свободу. Отсюда стремление либералов к игре в жертву и формированию негативистского мировоззрения. Отсюда у либералов тяга ко вседозволенности при отсутствии личной ответственности. Либералы всегда готовы винить кого-то другого в своих собственных неудачах, ищут врагов и готовы на многое, чтобы их уничтожить. Либералы обращаются к меньшинствам и говорят им, что консерваторы ненавидят их, они говорят женщинам, что мужчины пылают к ним ненавистью, бедные должны ненавидеть богатых, либералы пытаются столкнуть людей успешных с теми, кто потерял веру в себя, либералам выгодно столкнуть лбами рабочих и работодателей, и все это говорит о том, что либералы очень жестоки и циничны, если готовы манипулировать разными группами населения чтобы извлечь сиюминутные политические выгоды.Факты таков, что либералы только и делают, что пропагандируют те идеи, которые приносят вред и обществу и каждому человеку. Говоря о всеобщем счастье и благоденствии, либералы как бы забывают о том откда и как это счастье и благоденствие появится. За их словами стоит только пустота саморазрушения.Консерваторы, основываясь на принципе личной ответственности, в своей политике исходят из реальности, более того, поддерживают только то, что может по настоящему работать, что естественным образом облегчает нашу жизнь. 

rus-conservator.livejournal.com

Гнет Трампа только на пользу: усиление консервативных журналов

В один момент в декабре 2015 года — гораздо позднее того, когда Трамп выразил свою неприязнь к бойцу смешанных единоборств Ронде Раузи («неприятный человек»), но до его нападок на газету New Hampshire Union Leader («мусорная куча») и ее издателя («Вонючка») — Рич Лоури решил, что настала пора это остановить. Или, по крайней мере, попытаться. Лоури — редактор National Review, самого яркого консервативного журнала страны, и по мнению Лоури и большинства его коллег, Трампу недоставало как личностных качеств, так и навыков, чтобы быть президентом. «У нас был голос, мы всегда им пользовались, и громче всего он звучал в оппозиции, — вспоминал Лоури, разговаривая со мною недавно. — И он — Трамп — был угрозой беспрецедентного масштаба».

Лоури обратился к консерваторам самого различного толка, надеясь нанести удар по Трампу со всех возможных позиций. Итоговый сборник, озаглавленный «Против Трампа», включал статьи от 22 авторов, среди которых было много редакторов других консервативных изданий — в том числе Уильям Кристол, на тот момент бывший редактором Weekly Standard; Джон Подгорец, редактор Commentary; Р. Р. Рено, редактор First Things; Ювал Левин, редактор National Affairs; и Бен Доменч, соучредитель консервативного вебсайта The Federalist. Номер вышел 21 января 2016 года, за 11 дней до съезда фракций в Айове, и спровоцировал достаточный шум, чтобы на него отреагировал сам Трамп. «National Review — издание, движущееся к краху и сбившееся с пути, — написал он в Твиттере. — Ее оборот рухнул, и влияние тоже. Жаль!».

В следующий понедельник ведущий вечернего шоу Стивен Колберт положил номер «Против Трампа» на свой стол. «На прошлой неделе консервативный журнал National Review издал целый номер против Трампа, — пояснил Колберт под смех аудитории. — Он полон статей против Трампа, написанных консерваторами со всего политического спектра — Биллом Кристолом, Майклом Медведем, Эриком Эриксоном, Довагером Каунтессом, парнем из Монополии».

Так совпало, что в первых рядах зрителей, присутствовавших на шоу Колберта той ночью, был и Доменч, наблюдавший за тем, как Колберт высмеивал Трампа за его выходки, а консерваторов — за их отчаяние. «Иногда я вспоминаю об этом, когда вижу очередную сцену, в которой Колберт забывает о шутках и зачитывает страстный монолог, — говорит Доменч. — Стивен, надо было сразу к нам прислушиваться!».

Само собой, Трамп остался на плаву и одержал крупную победу. Возможно впервые в истории современной консервативной политики National Review и его собраться оказались совершенно бессильны. Сегодня Овальный кабинет занимает человек, зовущий себя «по-настоящему консервативным», однако он не уделяет этим журналам особого внимания. Тем временем, за пределами Вашингтона, центр влияния среди правых сил сместился к изданиям вроде Fox News и Breitbart News, а также таким полемистам, как Энн Коултер — в ущерб National Review и его интеллигентным сородичам (недавно Fox отказался от услуг Лоури в качестве комментатора).

Для небольших политических журналов такое изгнание может показаться подобным смерти — даже в лучшие дни они часто задаются вопросом о том, волнует ли кого-то их мнение. В 2012 году греческий мультимиллионер Таки Теодоракопулос прокомментировал 10 годовщину American Conservative — критикующего интервенционистскую политику журнала, который он спонсировал на протяжении первых двух лет его существования — и заявил, что лучше бы он купил на эти деньги яхту. «По крайней мере, корабль привлекает внимание прекрасного пола, если он достаточно велик и вульгарен, тогда как все внимание, которое обеспечит вам политический ежедневник — интерес кучки зануд с перхотью на вороте».

Однако иногда этим бедствующим, убыточным, сварливым, малотиражным кучкам пикселей и бумаги удается повлиять на ход истории. «Это загадочный процесс, и будь вы Нейтом Сильвером, пытающимся объяснить его статистически, вы бы потерпели неудачу», — говорит Подгорец, редактор Commentary, чей оборот составляет 26,000 копий. Он отмечает, что в 1970-х у журнала Time было несколько миллионов подписчиков. «Однако ничто из опубликованного на тот момент Time не возымело сколько-то длительного влияния, тогда как публикация ‘Диктатур и двойных стандартов' Джин Киркпатрик в 1979 году в этом журнале имела огромные последствия для политической истории Америки. Как же это работает?»

На деле, безвестность может быть полезной. Когда Киркпатрик писала свое эссе, она была христианкой, поддерживающей демократов и при этом критикующей политику Джимми Картера на страницах консервативного иудейского ежемесячника — положение, настолько далекое от влиятельного, насколько это возможно. Однако периоды изоляции от власти — то время, когда политическая мысль по-настоящему расцветает, словно засеянные зимой полевые цветы. Статья Киркпатрик привлекла внимание Рональда Рейгана, в дальнейшем назначившего ее на должность посла США в ООН.

Независимо от их места в политическом спектре, хуже всего политические журналы работают тогда, когда целиком посвящают себя поддержке союзников по идеологическому лагерю (я и сам этим грешен: когда я работал в New Republic в октябре 2004, я горой стоял за Джона Керри). Для консервативных журналов таким временем были годы после 11 сентября 2001, когда патриотизм требовал поддержки Белого Дома. «Мы позволили себе превратиться в орган Республиканской партии и консервативного движения, — говорит американский консервативный блогер Род Дреер, работавший в National Review с 2002 по 2003. — Тогда я бы с этим не согласился, но на деле так оно и было».

Из-за этого многие консерваторы не решались критиковать изъяны Джорджа Буша, даже спустя многие годы после его президентства. «Что мы думали о сострадательном консерватизме? О программе ‘ни один ребенок не оставлен позади'? О войне в Ираке? На самом деле, многие консерваторы считали их ошибочными и недостаточно продуманными, — говорит Доменч, соучредитель Federalist. — И я считаю, что правые недостаточно сопротивлялись. Они не начали их обсуждать».

Теперь, когда Дональд Трамп сделал эти и многие другие обсуждения неизбежными, консервативные журналы снова приобрели необычайную актуальность. Пока Шон Хэннити и Breitbart News находятся у Трампа на побегушках, а многие либеральные публикации отказываются от самоанализа в пользу одичалой ругани против Трампа, правоцентристские журналы обсуждали и переосмысливали суть своей политической философии. Трампизм обрушил и расколол единство консервативного движения. Консервативные журналы же работают над возвращением в эту новую реальность разумного порядка, и пытаются понять, что делать дальше.

Стивен Ф. Хейс, редактор Weekly Standard со времен ухода Кристола в декабре 2016, мучается виной за то, что недооценил Трампа, поражения которого он ожидал и на которое рассчитывал. «Проиграв такой важный спор, чувствуешь себя пристыженным», — сказал он мне.

The Standard, располагающийся на расстоянии мили к северу от Белого Дома, делит тихий первый этаж с консервативным Washington Examiner. Они оба принадлежат MediaDC, входящей в империю миллиардера Фила Аншутца, купившего The Standard у Руперта Мердока в 2009 году.

47-летний Хейс — в день нашей встречи он носил джинсы и синюю флисовую кофту поверх рубашки — переехал в Вашингтон в 1993 году, сразу после того, как выпустился из университета ДеПау в штате Индиана. Слишком бедный, чтобы позволить себе жизнь где-то кроме палатки в лагере в Виргинии, он испортил свой единственный костюм, когда у него в кармане потекла ручка. На рабочие собеседования он ходил, держа пиджак в руках.

(Мир публицистики для журналов тесен, и здесь мне стоит сделать пару признаний. Я писал для Weekly Standard, а также заказывал и редактировал статьи у Джейкоба Хейлбруна, теперь работающего редактором в National Interest, и Майкла Брендана Догерти, ныне публикующегося в National Review. Я обсуждал возможное сотрудничество с Рейханом Саламом, главным редактором National Review, с которым я был знаком больше десяти лет. Три редактора, с которыми я разговаривал при написании этой статьи — Джулиус Крейн, Ювал Левин и Р. Р. Рено — писали для специального выпуска Washington Post в прошлом октябре.)

В начале 2001 года Хейс получил место в Weekly Standard, к которому давно стремился, и сосредоточился на вопросах национальной безопасности после 11 сентября — он привлек внимание, будучи особо ярым приверженцем мнения, что Саддам Хуссейн и Аль-Каида поддерживали более прочные связи, чем полагало большинство. В конце концов он опубликовал об этом книгу, которая получила скептические, но вежливые отзывы. Как и журнал, в котором он работает, Хейс придерживается выраженной интервенционистской позиции.

Трамп неоднократно бодался с Хейсом, называя его «плохим писателем» и «посмешищем»; Хейс говорил, что быть объектом нападок Трампа «нелегко», но больше никак не комментировал происходящее. «Я не хочу об этом ныть», — сказал он мне. Куда больше его беспокоит ощущение, что были подорваны нормы ведения спора. «Я всегда критиковал идеологические шоры и предвзятость крупных СМИ, — говорит он. — Однако теперь к этому добавился президент, который походя и нагло лжет как о важных вещах, так и о том, что не имеет никакого значения».

В ответ Хейс сосредоточился на репортажах — по его словам, не столько для того, чтобы победить в споре, сколько для того, чтобы сохранить чувство, что стороны разделяют одни предпосылки. «Мы решили, что важно было сосредоточиться на пересказе фактов, чтобы мы могли как следует обсудить, какую политику следует проводить нашей стране, отталкиваясь от общего восприятия этих фактов», — сказал он. Хейс надеется, что когда читатель либерального журнала The Nation или зритель MSNBC решит ознакомиться с «интеллектуально честной консервативной позицией», он обратится к Weekly Standard.

Большая часть стандартного номера Weekly Standard все еще посвящена аналитическим статьям и очеркам, поскольку их написание — профиль многих из самых заметных авторов издания, таких как Эндрю Фергусон или Кристофер Колуэлл. Однако репортажи занимают все более существенную часть содержимого журнала. В прошлом году туда устроились опытные репортеры Питер Дж. Боер и Тони Мециа — последний написал передовицы на самые разные темы, от иммиграции и работы таможни, до нарушений в телевизионной рекламе. Давние авторы журнала тоже провоцировали своими репортажами резонанс — например после того, как Мэтт Лабаш проследовал за группой протестующих за свободу слова в Беркли, в итоге избитых погромщиками-антифашистами и арестованными полицией, которая предпочла задержать их вместо того, чтобы защищать. Сдвиг в сторону репортажей стал особенно заметен на сайте журнала, где ежедневно выкладывается по полдюжины новых статей.

Спустя день после разговора с Хейсом, я встретил его предшественника, Билла Кристола, в баре отеля The Jefferson, Quill. Кристол, остающийся ярым противником Трампа, привлекает как крайнюю неприязнь, так и редкостное восхищение: неприязнь из-за его партийности и поддержки разнообразных интервенций — в особенности в Ираке; восхищение — из-за его самоуничижительного юмора и цивилизованного обращения с идеологическими противниками («Билл — крайне вежливый человек, сильно отличающийся от его неуживчивого публичного образа», — сказал мне бывший автор Weekly Standard и нынешний ведущий Fox News Такер Карлсон.

Я поделился с Кристолом своим впечатлением, что возвышение Трампа, оставившее Standard на обочине, сделало журнал более интересным. Возможно из уважения к своему преемнику Кристол увильнул от общей оценки сегодняшнего состояния журнала, однако он признал вероятность подобных перемен. «Теперь я чувствую, что непроизвольно сдерживался, — сказал он. — Когда у тебя есть друзья и союзники, ты стараешься не присматриваться к их недостаткам».

Пока мы разговаривали, две женщины с улицы обратили внимание на Кристола и зашли, чтобы его поприветствовать. Старшей из них оказалась Джулиан Гловер, одна из первых сотрудниц Weekly Standard, ставшая теперь известным политическим стратегом, и младшей была Шошана Вейсманн, недавно покинувшая Weekly Standard и теперь работающая в либертарианском аналитическом центре.

«Мы буквально только что обсуждали за что любим Билла Кристола», — сказала Гловер, присевшая рядом с Кристолом, чтобы поболтать.

Я попросил ее рассказать подробнее.

«Он — один из самых благородных, принципиальных, проницательных, смелых…»

«Я выслал чек почтой», — вмешался Кристол.

Пока Гловер и Кристол наверстывали упущенное, Вейсманн, чьи волосы рассекала широкая фиолетовая прядь, сказала мне, что работала в Weekly Standard год и сделалась большой поклонницей Кристола. «Я — либертарианка, так что у нас были свои расхождения во взглядах, но он сделался мне почти дедушкой, я очень его люблю, и он крайне мил, — сказала она, добавив: — Я буду обязана вам на века, если вы процитируете мои слова о том, что он мил».

Подобные моменты могут напомнить о том, как появляются эхо-камеры. Однако взгляды Вейсманн на Кристола указывают и на другое: хотя Weekly Standard отражал по большей части обычные агрессивные взгляды республиканцев, он давал платформу и другим мнениям — многие его авторы заняли противоположные позиции в отношении Трампа и ряда других вопросов. Лабаш, к примеру, никогда не скрывал несогласия с войной в Ираке. «Это журнал, а не культ, — говорит он. — Вы можете думать сами за себя».

Будучи в Вашингтоне, я также нанес визит Джоне Голдбергу, старшему редактору National Review и ярому критику Трампа, которого осудили многие другие консерваторы. Мы встретились в Американском институте предпринимательства, в котором он заседает. Я попросил его выбрать для нашего интервью интересную обстановку; он предложил раскурить сигары на крыше института.

Голберг сказал мне, что его работодатели не оказывали на него давления, чтобы он смягчил свою позицию в отношении Белого Дома — «ни единого слова» от руководства института или National Review — однако другие работодатели были не столь снисходительны. «Теперь я испытываю куда меньшее уважение к консервативному истеблишменту, — сказал он. — Когда об этом периоде будут писать историки, они укажут, что как СМИ, так и аналитические центры, зависящие от крупных доноров, были среди первых, кто сдался».

К этому пункту Голдберг возвращался неоднократно: по его мнению, слишком многие на его стороне политического дискурса внезапно продались Трампу. Особенно его раздражало то, что до прихода Трампа многие из этих же людей сопротивлялись разумным предложениям консерваторов-реформаторов вроде Ювала Левина и Рамеша Поннуру — ботаников от политики, пытавшихся побудить Республиканскую партию обратить больше внимания на средний класс. Если бы они прислушались, говорит Голдберг, «мы могли бы привлечь людей к здоровой разновидности консерватизма и помочь им, чтобы они не следовали за этим демагогом из чистого разочарования».

Голдберг, а также писатели Джей Нордлингер и Кевин Д. Уильямсон — вероятно, самые выдающиеся члены антитрамповского лагеря в National Review. Другие сотрудники, вроде Денниса Прагера или Виктора Дэвиса Хэнсона, последовательно занимают сторону Трампа, считая его единственной линией обороны против всемогущих левых. Большинство авторов журнала занимают позиции посередине. «У нас есть несколько авторов, которые не переносят Трампа — к ним отношусь и я, — говорит редактор National Review Online Чарльз С. В. Кук. — Это не значит, что он не может сделать ничего хорошего. Считай я так, я бы избавился от своих мозгов».

С точки зрения читателя, эти противоречия придали National Review жизни, какой ему давно не хватало. В сентябре, когда Дональд Трамп вызвал в стране резонанс, осудив футболистов, которые встали на колени во время национального гимна в знак протеста против расизма и полицейского насилия, главный редактор Дэвид Френч написал пост, в котором назвал слова Трампа «попыткой вульгарной демонстрации силы»; Джей Нордлингер назвал Трампа «поджигателем в американской политике»; Рич Лоури парировал постом под заголовком «Скажи вам Трамп не прыгать с чертового моста, вы бы сделали наоборот?»; а Джона Голберг отозвался, что независимо от правоты или ошибочности Трампа в данном вопросе, «Трамп усугубил проблему».

Лоури управлял журналом уже два десятилетия, заняв свое место в 1998 году, когда ему было всего 29 лет («Я остановлюсь на тебе», — сказал ему основатель National Review Уильям Ф. Бакли-младший в ходе короткого телефонного звонка. По словам Лоури, это привело его в ужас). Я встретился с Лоури в Нью-Йорке, где базируется National Review, за день до запланированного переезда журнала из Мюррей Холл в Мидтаун, а потому офис был забит коробками. Несколькими неделями ранее у Лоури родился сын, но он выглядел отдохнувшим, внимательным, гладко выбритым и подтянутым.

«Едва ли не величайшей иронией всего этого феномена является то, что Трамп воплощает карикатурную, зачастую преувеличенную версию того направления, в котором мы хотели двигать партию, — сказал Лоури. — Он придерживается существенно отличающихся взглядов на пошлины и торговлю, однако мы уже расширяли охват общепринятого консерватизма и выступали в пользу более популистского направления партии». Действительно, в годы, непосредственно предшествовавшие кампании Трампа, в журналах публиковался Джефф Сешнс, считавший, что республиканцам пора было «избавиться от корпоративных консультантов», Дж. Д. Вэнс отмечал, что больше «невозможно говорить о новых возможностях старым языком», а Лоури и Рейхан Салам доказывали, что Республиканская партия должна быть «партией труда».

Даже так, политика National Review последних лет была несколько более осторожной. Статьи Лоури и Салама о труде предлагали оригинальные политические проекты, однако избегали проблемных вопросов о том, насколько такая «партия труда» должна отдавать приоритет рабочему классу. Журнал мог опубликовать замечательно яркий отзыв Кевина Уильямсона о нищем белом Аппалачи, регионе, который позднее проголосовал за Трампа, однако на его страницах редко предлагались популистские решения. В ходе внутрипартийных выборов Майкл Брендан Догерти поспорил с Уильямсоном относительно решения, которое последний предлагал для страдающих от бедности фермеров — Уильямсон считал, что им следует переехать в области с большим количеством рабочих, а Догерти обвинил Уильямсона в высокомерии. Догерти публиковался в The Week и атаковал позиции Уильямсона извне. Сегодня же Догерти пишет для National Review, и быстро стал одним из самых ярких его голосов, придерживаясь собственной разновидности консерватизма.

«National Review совершенно точно стал более интересным, — говорит Хелен Эндрюс, эссеист, писавшая статьи для большинства упомянутых выше публикаций. — Когда Трамп одержал победу, я решила, что на этом National Review настанет конец, и что им не вернуть своих позиций. Однако эти ребята, которых я считала мирными консультантами, оказались способны перехватить инициативу».

В разговоре с Лоури я отметил, что мне нравятся бодрые, временами страстные споры в National Review, вроде того, что развернулся вокруг Трампа и NFL. «Это здоровый процесс, — ответил Лоури, чье выражение напомнило гримасу. — Однако он может быть довольно напряженным. Твоя кровь разгоняется, и ты хочешь победить правдами и неправдами. А потом ты вспоминаешь, что перед тобой сидит твой коллега, с которым ты встретишься в коридоре завтра, и берешь себя в руки».

Поскольку Трампа невозможно последовательно поддерживать или осуждать, говорит Лоури, National Review сосредоточился на трех направлениях: политике Трампа, его характере, и реакции на Трампа левых. Политику он считает хорошей, характер — дурным, а реакцию — безумной. В целом, авторы National Review поддерживают консервативных судей, и большинство желает ограничений на иммиграцию; им не нравится поведение Трампа; кроме того, они считают возмущение противников Трампа крайне непропорциональным его угрозе. «На какой из этих трех категорий — политике, характере и противниках — следует сосредоточиться?— спрашивает Лоури. — Их следует уравновешивать».

Многое из того, что делало Трампа-кандидата таким пугающим, было связано с его равнодушием к хрупкости общественного порядка — он напоминал курильщика в комнате, полной дирижаблей. Однако часть произведенного им потрясения была вызвана тем, что он ставил под сомнение фундаментальные понятия, вместо того, чтобы говорить банальности. Хотя многие из высказанных им идей — то, что семьи террористов должны быть уничтожены, что победители в войне должны компенсировать свои траты за счет трофеев — были очевидным образом отвратительны, иные давно следовало обсудить. Должны ли мы отдавать приоритет национальным интересам Америки, и если так, что под этим подразумевать? Насколько важны для нации крепкие границы? Как либерализация торговли принесла больше вреда, чем пользы?

Чтобы осмыслить инстинктивные решения Трампа, молодой выпускник Гарварда по имени Джулиус Крейн присоединился к нескольким другим инакомыслящим, включая ветерана администрации Джорджа Буша-младшего Майкла Антона (теперь занимающегося вопросами национальной безопасности в администрации Трампа), чтобы публиковать статьи на сайте под названием Journal of American Greatness. Он просуществовал лишь несколько месяцев, вплоть до июня 2016 года, однако привлек интерес тысяч читателей. Это вдохновило Крейна на создание ежеквартального журнала в поддержку Трампа, American Affairs, запущенного в феврале 2017.

Журнал Крейна невелик, однако был запущен с заметным шумом — на его открытии была проведена вечеринка в Гарвардском Клубе в Нью-Йорке, на которой выступал такие люди, как инвестор Питер Тиль, и президент New America Foundation Энн-Мэри Слотер. Среди гостей присутствовал Билл Кристол, поддерживавший Крейна с тех пор, как их познакомил гарвардский философ Харви Мэнсфилд («Само собой, он ошибался относительно каждого значимого политического решения на протяжении последних 25 лет, — говорит Крейн о Кристоле. — Однажды он будет вынужден это признать, но мне нравится считать, что это не помешает нам остаться друзьями»). Крейн не стал рассказывать мне, как финансируется журнал, отметив лишь, что «есть множество вещей, которые могу сделать только я».

Я договорился о встрече с Крейном перед Белым Домом в начале октября, после которой мы направились к отелю «Джефферсон», располагающемуся милей севернее. Пока мы шли через деловой район Вашингтона, Крейн объяснял, что в годы своей молодости в консервативной Южной Дакоте был либералом, а в либеральном Гарварде стал консерватором. Как и его журнал, нынче он представляет собой необычное сочетание и того, и другого, с чего начинал и Трамп.

По сравнению с более агрессивным журналом American Greatness, American Affairs заметно сдержаннее; заголовки вроде «Успехи и равенство в математическом образовании» не сразу ловят читателя на крючок. Однако журнал оправдывают новизна и яркость его идей — с такими авторами, как Уильям Митчелл и Томас Фази, которые доказывают, что возрождение левого движения зависит от сильного государства, и «международные институты во многом откатили» общественный прогресс; или Майклом Линдом, утверждающим, что за холодной войной последовала «трансатлантическая классовая война».

Склонность журнала жертвовать наглядностью в пользу деталей соответствует характеру самого Крейна, который ссылался на Африку и Бразилию в доказательство своих аргументов в защиту направленного протекционизма, пока мы гуляли. Когда мы ждали зеленого света, а голос Крейна почти заглушал шум вертолета, он доказывал необходимость «избавиться от процентного вычета в пользу снижения себестоимости инвестиций, и прочего в этом духе».

Когда мы уселись за столом в Jefferson, где я должен был встретить Кристола позднее, Крейн объяснил, что его журнал был основан на вере в то, что Трамп не станет президентом. «Все считали, что Трамп проиграет, и они сами смогут определить, что собой представляет трампизм, — сказал Крейн. — Однако затем Трамп победил, и теперь это определяет он». После неуклюжего ответа Трампа на насилие в Шарлотсвилле в прошлом августе, Крейн опубликовал в New York Times статью, в которой отказался от поддержки, которую выражал президенту прежде.

Однако Крейн кажется куда более спокойным, чем большинство встреченных мною консервативных интеллектуалов, и одобряет изменившийся политический дискурс. «Перед нами стоит хороший вопрос — какова роль государства, — сказал Крейн. — Это мир государств, но у нас больше нет никакого положительного обоснования для их существования. На эти вопросы следует найти ответ».

Другое издание, выражающее определенную симпатию к трампизму — American Conservative, основанный в 2002, когда Вашингтон готовил почву к войне в Ираке. Его первым редактором был Скотт МакКоннелл, бывший редактор редакторской колонки в New York Post, который свел вместе двух своих знакомых: богатого светского льва Таки Теодоракопулоса (известного как «Таки»), и бывшего кандидата в президенты Пата Буканана. Таки предложил деньги, а Буканан — известность, однако именно МакКоннелл взял на себя работу над выпуском журнала («Пату приписывалось множество заслуг, хотя он едва знал, где находится офис», — смеется МакКоннел, отмечая, что Буканан был занят работой над книгами и в телевидении).

Будучи редким правым журналом, выступавшим против военных интервенций в те годы, American Conservative вызвал ненависть многих собратьев, и его основатели оказались среди тех, кто подвергся ядовитым нападкам в статье National Review 2003 года за авторством Дэвида Фрума, озаглавленной «Непатриотичные консерваторы».

Сегодня журнал, чей оборот составляет порядка 5000 копий, вполне может быть доволен собой. Доктрина национальной самоизоляции, включая осуждение регулярных интервенций и высокой иммиграции — всегда была частью его повестки. Избрание Трампа, разделяющего эти идеи, впервые сделало выполнимыми многие из задач журнала. Однако хаотическое поведение Трампа и идейность журнала, с его приверженностью «принципам превыше партии», затрудняют празднование победы. Авторы журнала всегда разделялись в своем отношении к Трампу — некоторые из них одобряли его идеи, другие — такие, как религиозный консерватор Род Дрегер и реалист в вопросах внешней политики Дэниэл Ларсон — с самого начала не скрывали своего отвращения.

Офис American Conservative занимает четыре скромные комнаты на третьем этаже здания близ Площади Фаррагута в центральном Вашингтоне. Его обстановка — потрепанные серые ковры и лампы дневного света — вызовут приятную ностальгию у любого, кто работал в маленьком магазине. Нынешний редактор журнала — историк Роберт В. Мерри, некогда бывший президентом и генеральным директором Congressional Quarterly. Несмотря на все меньшую вероятность такого исхода, Мерри все еще надеется, что Трамп исполнит некоторые свои обещания. Вердикт об этом будет одной из главных задач журнала в ближайшие годы. «Нас интересуют избиратели Трампа, — говорит Мерри. — Вопрос в том, достоин ли их сам Трамп».

Одним из проклятий American Conservative, начиная с Ирака, стала необходимость говорить вопреки равнодушию или враждебности элит. В 2011 Ларисон вновь и вновь предупреждал о последствиях вторжения в Ливию, и на протяжении нескольких лет, пока происходящее не привлекло внимание более известных людей, он был одним из немногих, выступавших против саудовской войны в Йемене. В июне 2016 журнал опубликовал передовицу за авторством МакКоннелла под заголовком «Почему Трамп побеждает», в которой доказывалось, что противостояние глобализма и национализма превратилось в главную проблему современной политики, и что республиканские элиты не сумеют «сдержать выпущенные Трампом течения». Самая свежая передовица журнала, «Пустое правление Трампа», принадлежит перу Мерри, который считает, что отказ Трампа от многих его обещаний готовит почву для масштабного реванша левых.

Многие из самых малых консервативных журналов незаметны и выпускаются малым тиражом. Однако в соответствии с принципом, согласно которому сегодняшние отверженные могут обрести существенное влияние завтра, они полны свежих идей. «Продолжает существовать довольно значительное число людей, которые полагаются на эти издания в качестве канала связи с коллективным сознанием консерваторов, — отмечает Дэниэл Маккарти, редактор одного из таких журналов под названием Modern Age. — Сегодня они значат еще больше, чем в 2012».

Каждый из них играет на правом поле свою роль. Modern Age, основанный консервативным светочем Расселом Кирком в 1957 и управляемый Институтом междисциплинарных исследований, выбрал самый изысканный подход к освещению политики, и в нем публикуется множество авторов из академической среды. Маккарти надеется увидеть на страницах журнала синтез идей из различных направлений консерватизма. National Interest, в основании которого в 1095 году участвовал покойный Ирвинг Кристол, отец Билла, остается преданным реализму в вопросах внешней политики и предлагает вдумчивый анализ роли, которую должны играть Соединенные Штаты на международной арене. Его редактор, Джейкоб Хейлбрун, сказал мне, что эпоха Трампа, которого Хейлбрун всегда считал бедствием, по меньшей мере вновь спровоцировала необходимую дискуссию, и сделала более насущными вопросы, которым посвящен журнал. National Affairs, основанный бывшим сотрудником Джорджа Буша-младшего по вопросам политики Ювалом Левином в 2009 году в качестве площадки для более тщательной оценки консервативной политики, провел годы президентства Обамы, публикуя пространные философские статьи наряду со сложными исследованиями политического процесса от вопросов недвижимости до общественного вещания. Это продолжается и после прихода Трампа к власти, однако теперь журнал еще больше сосредоточился на оценке самого консервативного движения, публикуя статьи с такими заголовками, как «Наше самоискупление» и «Настал ли партии конец?».

Крайне маловероятно, чтобы эти публикации повлияли на действия Трампа, однако вовремя осмыслив происходящее, они могут повлиять на действия его преемников. «Консерватизм — как его основные разновидности, так и ответвления — легко может окаменеть и превратиться в набор доктрин и догм, идола на глиняных ногах, — говорит Маккарти. — Я хочу, чтобы консерватизм был более естественным и воспринимал реальность за пределами удобных идеологических рамок. Какой бы проблемой ни был Трамп, его существование — важный шаг на пути к этой цели».

Двумя неожиданными звездами эпохи Трампа стали Claremont Review of Books и религиозный журнал First Things. Именно в Claremont Review of Books, обычно столь сдержанном, кто-то под псевдонимом «Публий Деций Мус» (позднее оказавшийся Майклом Антоном) опубликовал «Выборы в Полете-93» — резонансную статью, где автор доказывал, что при всех рисках, связанных с избранием Трампа, он был единственной надеждой на предотвращение окончательной победы левых в культурной среде.

Еще более удивительный путь проделал First Things, журнал о религии в общественной жизни, основанный в 1990. Его редактор, Р. Р. Рено, был одним из автором издания National Review «Против Трампа», однако его все больше раздражала неспособность других консерваторов понять природу происходящего протеста. В конце концов Рено подписался под «Провозглашением единства» в защиту Трампа, опубликованным группой «Ученых и Писателей за Америку». Теперь First Things посвятил себя осмыслению изменившегося политического и культурного ландшафта. «Интеллектуальная инфраструктура консервативного движения напоминает город, в котором произошел ядерный взрыв, — говорит Рено. — Существует целая сеть различных идей, однако оказалось, что за них некому голосовать».

Когда Джон Подгорец, редактор Commentary, писал свои аргументы для издания National Review «Против Трампа», он сделал акцент на культуре, поставив восход Трампа в один ряд с возвышением Эндрю Дайса Клэя и Говарда Стерна в 1980-х. Подгорец назвал Трампа «политизированной американской идентичностью». Связь между политикой и культурой всегда была тесной, хоть и путанной, и в недавние годы они сблизились еще сильнее, что придало журналам большее политическое значение. Ежемесячный консервативный журнал New Criterion за редакторством Роджера Кимболла посвящает большую часть своих страниц обзорам симфоний и художественных выставок, однако он стал одним из первых журналов, которые восприняли Трампа всерьез и осознали, что Трамп говорил «от лица тех, кого прогрессисты стремились изгнать из приличного общества, и которых куда больше, чем членов публичного консервативного движения» — так происходящее определил один из авторов журнала, Джеймс Боуман, в октябре 2015.

Commentary, основанный в 1945 году Американским еврейским комитетом и отделившийся от него в 2007, всегда уравновешивал свои вылазки в область политики более пространными размышлениями о западной цивилизации, иудаизме и высокой культуре. В эпоху Трампа такое сочетание выглядит удачным, поскольку, по словам Подгорца, после выборов 2016 оборот журнала вырос на 20 процентов. Подгорец, редактировавший журнал с 2009 (его отец, Норман Подгорец, редактировал его с 1960 по 1995), известен ядовитым и воинственным отношением к общественной жизни, однако когда я наведался в офис Commentary, пространный комплекс из 16 комнат близ Таймс-сквер, царящая там атмосфера была совершенно спокойной, как и сам Подгорец.

«Захват республиканской партии контркультурным мятежом был очень неожиданным и быстрым. Он превратил тех, кто не был его частью, в представителей контр-контркультуры, — сказал Подгорец, рассуждая вслух. — Возможно, Commentary уникальным образом соответствует происходящему, поскольку он был контркультурным изданием почти 50 лет. Это еврейское издание среди правых. Это консервативное издание среди прогрессивного еврейского сообщества. Оно остается журналом с литературными, культурными и интеллектуальными интересами, что делает его меньшинством в консервативной среде, которая не склонна уделять внимания культурной жизни».

В прошлом году Commentary опубликовал несколько заметных статей. В феврале 2017 он опубликовал «Наш горемычный 21-й век» за авторством Николаса Н. Э. Эбернштадта, по словам которого экономические риски американцев подскочили после 2000 и не думают снижаться. В сентябре профессор университета Де Поля Джейсон Д. Хилл, иммигрант из Ямайки, написал Та-Нехизи Коутсу открытое письмо, в котором доказывал, что Соединенные Штаты были местом, полным возможностей, а не предубеждений. И то, и другое получило известность, хотя Подгорец первым признает, что он на это не рассчитывал. «Хиты невозможно создать преднамеренно», — говорит он.

Ощущение политического влияния, которым обладает культурный дискурс, схожим образом побудило бывшего штатного сотрудника Сената Бена Доменча, ныне 36-летнего, запустить Federalist осенью 2013. Он встретился со мной на верхнем этаже Керби-Центра Хиллсдейл-Колледжа, комплекса из трех секционных домов на Капитолийском холме, где он ведет ежедневный подкаст. По словам Доменча, ему в голову пришла идея нового консервативного сайта после того, как он заметил, что все более многие области нашей культуры — фильмы, ток-шоу, спорт — оказываются политизированы. Кроме того, когда уже существующие консервативные журналы обращали внимание на культуру, авторы, по большей части престарелые и белые, имели склонность «писать в основном о заботах их собственной возрастной и демографической группы».

У Federalist нет офиса, и Доменч сказал, что при любых притоках финансирования предпочитал тратить деньги на новых сотрудников, а не на аренду помещения (откуда исходит финансирование, Доменч говорить не стал, ограничившись лишь уверением, что «огромного мешка денег» у него нет). Если верить Доменчу, большинство сотрудников Federalist — женщины, половина — молодые люди, четверть — меньшинства. Эта свежесть отражается в дизайне издания. «Мы должны были удостовериться, что создаем бренд, который не сводится к белоглавому орлану и американскому флагу на первой же странице нашего сайта», сказал Доменч.

Участвуя в телевизионных дебатах вокруг популярной культуры, и сосредоточившись на работе с писателями и персоналиями за пределами консервативной сферы, Federalist рассчитывает установить контакт с аудиторией, которая обычно игнорирует подобные издания. Консервативные журналы, по словам Доменча, ошибались, считая, что обращаются к правым избирателям. «Эта битва развернется не вокруг того, будем ли мы преследовать политику торговой палаты или конституционалистов, — сказал Доменч. — За этими рамками остался огромный пласт людей, которых не интересует ни то, ни другое».

Сколь сильную неприязнь бы ни питали друг к другу их авторы, и сколь сильно не отличались бы их взгляды, эти журналы объединяет одно качество — то же самое, которое отделяет их от крайних правых изданий вроде Breitbart: едва ли не чудаческая вера в дискуссию как в инструмент познания, а не орудие политической борьбы. «Часть правых считает, что левые совершенно беспощадны, а потому нам следует быть такими же, — говорит Лоури. — Ровно так и продаются души и рушатся стандарты».

Как считает Лабаш из Weekly Standard, равнодушие тогда, когда правые издания «аплодируют Трампу, словно дрессированные обезьяны, гордые собою, будто они являются пионерами некоего революционного фронта», равносильно подрывной деятельности. «Хотите быть правым революционером?— спрашивает Лабаш. — Говорите истину. Деритесь честно. Такое поведение стало весьма революционным в эти безнадежно лицемерные времена».

Когда столько американцев участвует в племенной вражде, любая публикация, отстаивающая честность в споре, превращается в вероятного миротворца. Кроме того, она становится незаменимой площадкой для анализа того, за какие идеи стоит бороться. Именно это делают ныне консервативное журналы в свое лучшие мгновения. Никакой из них не оказывает особого влияния на сегодняшний Белый Дом. Однако, быть может, по-настоящему важна их способность повлиять на политический дискурс в целом. В конечном счете решать это будет не Дональд Трамп, но те представители любых политических течений, которые остались достаточно любознательными и скромными, чтобы сохранить способность менять свои взгляды. Серьезные консервативные журналы станут действительно значимыми, если мы того захотим.

www.inosmi.info

Почему консерватизм — самая прогрессивная идеология современной Европы

В современной России консерватизм до последнего времени понимался как реакционность. С большевистских времен он (наравне с религиозностью) несет негативный подтекст. Но консерватизм действительно является реакцией — реакцией на дестабилизацию, на распад социальных институтов, на результат действий в результате которых люди себя чувствовали дискомфортно… Когда все распадалось буквально на глазах, возникало стремление к сохранению оставшегося, к консерватизму. И именно поэтому консерватизм становится крайне востребованным сейчас, когда на наших глазах мир приходит в хаос.

 

Эмигранты, которые заполонили не только остров Лампидузу, где их давно больше, чем жителей, они уже заполонили и центральные площади Афин, Рима, Парижа, Берлина, Москвы... Лондон называет кто-то Лондерстан, за Кельном утвердилось клише исламского, по сути дела, города. В целом ряде крупных европейских городов количество эмигрантов превышает разумную планку и при этом даже в третьем поколении эмигранты избегают ассимиляции, включения в общество.

Нарастает хаос и в международных отношениях. США, которые должны были стать лидером однополярного мира, не справились с этой ролью. От США ожидали лидерства в построении нового мира, а они потратили свой авторитет на расправу над своими личными, мелкими врагами и на личную выгоду для США. В свое время Салтыков Щедрин блестяще сформулировал, что «воевода пришел, от него ожидали зверства, а он Чижика съел». Так вот Штаты съели своего чижика — Садама Хусейна. В Евросоюзе сейчас хотят съесть своего чижика — Каддафи. Как убийство Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи помогает решать какие-то серьезные проблемы? Да никак, и в это время на наших глазах мир погружается в хаос и теряется порядок. И люди в мире все громче говорят: «Хватит бардака этого, порядка хотим!» Такая реакция на мировой бардак и есть консерватизм — мировой консерватизм.

Причины «бардака» могут быть различны. Поэтому и консерватизм разнообразен. В свое время консерватизм был реакцией на революции, и говорил о том, что нужно сохранить социальный порядок. Там, где консерватизм отчасти победил, например, во Франции и Германии, удалось избежать социалистических революций. А там, где консерваторов выбрасывают за борт, как у нас, к власти приходят радикалы — Большевики в России, маоисты в Китае.

В России всегда была совершенно четкая повестка — свобода. Об этом мечтали наши предки в 1917 году. В 80-е годы захотели свободы и мы… И получили — к власти пришли радикальные либералы, и не менее радикально начали реализовывать эту свободу. Тогда распалась социальная ткань, образовался хаос, анархия. В результате лозунгом дня стало: «Хватит бардака, хотим порядка!». Так пришел Путин — воплощение современного российского консерватизма.

Реакция общества на распад, на бардак, на хаос и является нормальным консерватизмом, который принимает разные формы, потому что люди хватаются за разные спасательные соломинки.

В современной Европе консерватизм проявляется прежде всего в желании сохранить национальную идентичность, в условиях, когда приходят мусульмане из Северной Африки и говорят: «Мы работать не хотим, это точно. Мы хотим получать социальное пособие, а вы, европейцы, христиане, обязаны нам платить, потому что вы потомки колонизаторов, которые нас угнетали 150 лет, тех, кто проводил крестовые походы огнем и мечем, поэтому вы виноваты в том, что у нас дома не все хорошо и поэтому вы должны платить».

Плюс ко всему у африканских мигрантов полный правовой нигилизм и как следствие глобальная этническая преступность, своими действиями вызывающая ужас и повергающая в шок европейскую общественность. Стройными рядами европейцы идут голосовать за национальную идею идентичности — за правые партии. Это первое важнейшее поле битвы. Именно сейчас Николя Саркози решил создать музей истории Франции, который должен ответить на вопрос: что значит быть французом в 21 веке (во Франции есть такой порядок, каждый президент оставляет после себя какой-то огромный музей). Саркози, как известно, консерватор.

Таким образом, консервативная партия — партия национальной идентичности. Это как раз то, что мы хотели бы у себя и сохранить, и создать — институт типа Евросоюза: свобода слова, правовое государство, социальная защита, и при этом сохранить свою русскую душу, сохранить национальную идентичность. И так — первая причина актуальности консерватизма — наступающий хаос в мире.

Вторая важнейшая причина актуальности консерватизма — это партия большинства, этнического большинства, религиозного большинства, сейчас уже и сексуального большинства! Постепенно формируются в Европе партии большинства и партии меньшинств. Классическая социал-демократия сегодня превращается из партии рабочих в партию меньшинств. В России подобным образом эволюционирует «Правое Дело», пытаясь стать партией национальных меньшинств: еврейского, кавказского, и т.д. Именно эта партия сейчас защищает мигрантов, права которых, кстати сказать, действительно нарушают. Поэтому наибольшую поддержку на федеральных выборах «ПД» получает в Северо-Кавказских республиках. А Дагестан — единственный регион, где «Правое дело» преодолело 5% барьер. И это объективно, такая партия должна присутствовать. Но тогда должна быть и партия большинства. И консервативная «Единая Россия» — это партия большинства во всех смыслах. Именно поэтому после событий на Манежной площади в партии «Единая Россия» однозначно прозвучало: «Никоим образом мы не должны дать сотворить хаос националистическим радикалам, но мы напоминаем о том, что русский вопрос существуют, о том что у нас действительно произошло снижение социального статуса этических русских». И в той мере, в которой будет «Единая Россия» партией большинства, в том числе этнических русских, она и будет реализовываться как консервативная партия. При этом «Единая Россия» остается партией многонационального народа РФ, как единого целого.

Третий актуальный вопрос по которому идет ожесточенная борьба — это роль религии в обществе. Она теснейшим образом связана с вопросом идентичности и с вопросом большинства, потому что большинство в европейских странах пока является христианским. Французы говорят: «Наша французская идентичность связана с христианством», и немцы говорят: «Наша идентичность связана с христианством», и поляки говорят об этом же. Поэтому они хотят, что бы это было написано в конституции Европы. Но не все так просто. Идет борьба вокруг роли религии в общественной жизни. Кто-то говорит: «Нет религия должна быть только в частной жизни». Последний конфликт в этой сфере был вокруг европейского суда по правам человека. Женщина из Финляндии приехала работать в Италию, а своих двоих детей отдала в школу, где было распятие. Женщину это возмутило, и она заявила, что распятие оскорбляет ее чувства. И европейский суд по правам человека постановил, что Италия должна все распятия из всех школ убрать. После этого случая вся Италия встала на дыбы, даже те, кто не поддерживал идею консерватизма. Речь идет о национальной идентичности и большинство хочет, что бы религия сохранялась, как часть жизни, как часть национальной идентичности. И в России сейчас идет глобальная борьба о пределах преподавания религии в школах, о пределах русской православной церкви и традиционного ислама.

Многие современные социальные практики стремятся вообще выбросить религию из жизни. Но большинство не хочет этого. Они хотят сохранить мир и Бога, потому что они, во-первых, верят в Бога, а, во-вторых, потому что они считают, что именно в вере в Бога корениться мораль без которой социальная ткань распадется. Условно говоря, люди верят, что если убирать распятия, то от этого будут больше убивать и грабить на улицах. Борьба за мораль — это одна из важнейших на сегодняшний день причин, почему консерватизм является современным.

Еще одна важная проблема — это социальные болезни существующего общества. Современный либеральный подход заключается в том, что главное — это свобода. Человек волен сам решать принимать ли ему наркотики, быть ли алкоголиком, курить табак или марихуану, быть гомосексуальным — эта свобода должна быть реализована, в той мере, в которой она не вредит здоровью другого человека. Консерваторы говорят: «Нет, это не так. Наркотики — это зло. Человек должен быть не только свободен, у него должен быть некий долг перед обществом, перед самим собой! Долг — это одна из главных категорий консерватизма. Мы должны остановить всеобщий моральный беспредел, точнее — аморальный беспредел. Государство, общество должны занимать жесткую позицию по этому вопросу. И мы должны отличать нормальное от ненормального». Наркомания не норма, а болезнь.

Именно поэтому консерватизм сейчас востребован. Просто ненормального настолько много, что нормального почти не видно. Например, телевидение: сплошные фрики, клоуны, маньяки, убийцы, а люди хотят видеть нормальных людей. Современный консерватизм не выступает за запрет разнообразия, а стремится, чтобы с развитием разнообразия не потерялись отличия нормального от ненормального. Должна быть какая-то норма. И извращения — нельзя говорить, что это другая норма, все-таки вещи надо называть своими именами, это извращения. Гомосексуализм — не другая норма, а отклонение от нормы.

Еще одна причина востребованности консерватизма связана со скоростью изменения. Человеческое развитие убыстряет свой темп. Оно настолько стремительно, что среднестатистический обыватель растерян и не может адаптироваться к этой реальности. То есть прогресс настолько быстрый, тотальный и ошеломляющий, что он постепенно превращается из друга во врага человечества, поскольку заставляет жить человека нечеловеческой жизнью. Таким образом один, может быть главнейший вызов человечеству, на который должен прежде всего консерватизм дать ответ: возвратить прогрессу человеческую сущность, человеческое измерение. Сделать так, что бы не человек был рабом прогресса, а прогресс был слугой для людей, что бы прогресс делал жизнь людей лучше, а не хуже. Потому что, например, когда у человека нет выбора, какой мобильный телефон выбирать — это плохо; когда у человека выбор из 20—30—40 телефонов — это хорошо; но когда у человека выбор из тысячи он не в состоянии его сделать! И это человеческое измерение прогресса, что бы человек ощущал, что он способен соответствовать прогрессу, что это его свободный выбор делать что-то, что предполагает прогресс — это его право, а не бремя. Это является важнейшей причиной почему консерватизм является сейчас крайне востребованным — необходимо вернуть прогрессу человеческое лицо.

Выводы.

Первое. Консерватизм набирает популярность во всех странах мира, поскольку является естественной реакцией на хаос, на глобализацию, на стремительную скорость изменения, на размывание идентичности. Россия здесь находится в майнстриме, да и у нас все эти вещи работают сильнее. Во-первых, как говорится, сравнили бы наш хаос 90-х годов, с их хаосом. Следовательно, реакция людей — требование восстановить стабильность и порядок — для наших соотечественников значительно сильнее.

Кроме того, проблема идентичности у нас наиболее обострена, т.к. у нас происходит прямое вымирание народа России, со скоростью примерно миллион в год на протяжении последних 20-ти лет. Это, конечно, заставляет этнос просто бороться за свою жизнь. Не менее, чем русскими, традиционализм (а следовательно консерватизм) востребован Северо-Кавказскими, Поволжскими и другими народами, где преобладает мусульманство. Ярким примером, в частности, является роль церкви в обществе, которая у нас гораздо больше в реальности, чем в странах Евросоюза. Таким образом, Россия имеет все шансы, что бы вернуться на то место, которое было у нее в 19-ом веке, когда Россия была наиболее консервативной, если не сказать патриархальной частью Европы. Мы в радикальной форме реализовали в 90-е годы либеральные идеи, но это нам дает в качестве отдачи право восстановить консерватизм сейчас. И в этом Россия находится полностью в майнстриме развития Европейской цивилизации.

Практически мы в одном ритме пульсируем вместе с остальной Европой. Нужно делать то, о чем мечтает большинство европейцев, но не могут сделать из-за своей инерционности. Прежде всего сделать государство более сильным. Тоже самое касается религии. Консервативный путь — это наш российский путь. Нужно более активно религию задействовать в общественной жизни, прежде всего в таких важнейших целях как возрождение морали. У нас есть колоссальная проблема аморализма. Посмотреть телевиденье, которое просто захлебывается от призывов: «Убей!», «Укради!», «Предай!». Этому надо противостоять. Это задание от общества всем традиционным религиозным организациям страны. Необходимо сделать все для восстановления морали. И для этого необходимо поработать в обществе.

Следующий наш ответ — ответ на вызов меньшинства. Мы защищаем права меньшинств, но мы не даем права меньшинствам навязывать свои стандарты большинству. Например, наиболее острый на сегодняшний день вопрос, гомосексуализм: хорошо, имеют право жить, как хотят, но не имеют права пропагандировать. К тому же мы считаем это не другой нормой, мы считаем это аномалией — болезнью. (Американские ученые доказали, что гомосексуализм лечится. И сейчас эти ученые активно критикуются, точнее — их шельмуют.) У нас гомосексуализм не преследуется, но в отличии от основной части Европы, они у нас не ходят на демонстрации, не пропагандируют свои формы поведения, поскольку большинство считает это оскорблением и угрозой своим ценностям. Из этой консервативной парадигмы вытекает и роль государства в экономике. Консерватизм подразумевает, что государство должно четко разделить сферы ответственности. Например, хлебопекарнями, кафе и т.д. должен заниматься рынок. Но атомные станции, авиация, космонавтика, инфраструктура, по сути дела, никакого отношения к рынку не имеют. Консервативный подход предполагает, что государство должно играть очень важную роль в экономике, тем более это традиционно для России, это сохранение ее идентичности, даже не советской, а еще имперской.

Современный подход к реализации консервативных идей — это значит примирить человека с прогрессом, сделать прогресс более человеческим, не допустить свержения социальных норм и сделать для человека некую мягкую теплую нишу в обществе, в рамках которой он мог бы чувствовать себя комфортно и, сидя в которой, он не боялся бы растущего прогресса. Реализовав эту модель, мы сделаем жизнь свою лучше и в тоже время принесем большой вклад в развитие европейской цивилизации в целом, которая сейчас так же приходит к консервативному решению стоящих перед ней проблем.

 

Сергей Александрович Марков

rusconservator.livejournal.com

---

Смотрите также

• 
  Консерватор журнал
• 
  Журнал консерватор
• 
  Журнал консерватор
• 
  Леф журнал
• 
  Журнал леф
• 
  Леф журнал
• 
  Журнал леф
• 
  Журналы иоффе
• 
  Журналы иоффе
• 
  Журнал стасис
• 
  Журнал стасис