Пролог журнал

Prolog

• Сайт Iridium
• Корпоративное издание БИОГАРД. Бренд МОСКИТОЛ
• Книга "Спасская башня"
• Фотосъемка для сайта
• Логотип G.O.P.
• Логотип конференции
• Корпоративная брошюра БИОГАРД 2015 год
• Билборд 3*6 м Covani
• Корпоративный журнал Биогард 2014
• Разработка дизайна настенных часов
• Квартальный календарь Амбар на 2015 год
• Корпоративный сайт Интураэро
• Ежеквартальный календарь Covani
• Спортивный дайджест Win-Win #2
• Фирменный стиль MELLON
• Сайт Aeros Travel
• Логотип и фирменный стиль A-TRADE
• Промоупаковка
• Ежеквартальный календарь с часами
• Логотип Раммикс
• Логотип ФАNТОМ
• Календарь 2013 Экзотика
• Плакаты для региона Ямал
• Логотип Telecom XXI
• Логотип ЦПТС
• Годовой отчет МРСК Урала (РАО ЕЭС)
• Разработка дизайна POSM для компании АЛКО
• Календарь-домик компании Пакт
• Выставочный стенд La Maree
• Сайт бронирования авиабилетов
• Дизайн и верстка информационных материалов для стенда Морской коллегии на выставке The Ocean
• Билборд 3*6 м Европарк
• Сайт отеля
• Воблеры Винни
• Элементы фирменного стиля
• Интернет-магазин сантехники
• Интерьерная фотосъемка
• Серия рекламных плакатов
• Воблеры Нора М
• Каталог Нора М
• Упаковка Herzog
• Буклет Аркос
• Иллюстрации
• ИБСК
• Билборд 3*6 м Автомолл
• Новогодняя открытка Экзотика
• Ежеквартальный календарь Tecnoproduct
• Ежеквартальный календарь Тройка Сталь
• Буклет Моспромстройматериалы
• Упаковка для ламината
• Буклет о компании Pride
• Плакат Нора М
• Форма строй
• Логотип Ephone
• Билборд 3*6 м Herzog
• Логотип и Фирменный стиль Остров
• Логотип и фирменный стиль Роспродэкспорт
• Логотип Зенит Групп
• Ежеквартальный календарь Экзотика на 2010 г.
• Логотип ВГД
• Города

• Годовой отчет МРСК Урала (РАО ЕЭС) 2015 год. Созвездие Урала
• Сайт ФANTOM
• Tchibo, корпоративная брошюра
• Сайт компании X-Com
• Сайт-конструктор Вам Календарь
• Календари и открытка Step LOGIC
• Фирменный стиль Transacta
• Брошюра Covani лето 2015
• Адаптация и верстка брошюры по инфографике
• Разработка квартального календаря на 2015 год
• Разработка календаря-домика на 2015 год
• Дизайн упаковки для хлебобулочных изделий
• Брошюра Covani лето 2014
• Спортивный дайджест Win-Win #1
• Каталог продукции "Кавида"
• Логотип и фирменный стиль Aeros Travel
• Каталог SmartSant
• Логотип салона красоты Новый Стиль
• Каталог Камея
• Ежеквартальный календарь ФАNТОМ
• POS материалы Covani 2013
• Открытка 2013 Экзотика
• Плакаты для Астраханской области
• Годовой отчет МРСК Урала 2011 год (РАО ЕЭС)
• Брошюра Covani
• InoXPoint
• Квартальный календарь "Гумус"
• Логотип спортивного клуба Алекс
• Открытка Экзотика 2012
• Наружная реклама сети магазинов парфюмерии Красотка
• Новогодняя открытка Carrier
• Люди
• Дизайн логотипа Винни на английском языке
• Логотип Магия Дизайна
• Каталог обуви Patrol
• Серия упаковок для тарифных планов сотовой связи дилера Билайн
• Каталог обуви Patrol
• Годовой отчет НДЦ
• Итоги работы Форума МИР 2011
• Каталог косметической продукции DR. Grandel
• Выставочный стенд Тройка Сталь
• Новогодняя открытка
• Логотип Техсоюз
• Всеросийская Жилищная лотерея
• Логотип Dark Knight
• Перекидной календарь Форум Электро
• Ежеквартальный календарь Patrol
• Логотип и Фирменный стиль Полет Сувенир
• Упаковка Москитол
• Упаковка для препарата HB-101
• Каталог обуви Patrol
• Буклет Тройка Сталь
• Логотип и Фирменный стиль ПАКТ
• Логотип Арго
• Билборд 3*6 м Ferretti
• Логотип и Фирменный стиль Альянстрейд
• Логотип Дмитровский технопарк
• Логотип и Фирменный стиль Невский Трейд
• Логотип Avoсada
• Журнал Packaging
• Фотосъемка продуктов

• Сайт Алко
• Дизайн упаковки слабоалкогольного энергетического коктейля
• 75 Световых лет. Годовой отчёт МРСК Урала 2016
• Сайт G.O.P.
• Логотип Вам Календарь
• Ежеквартальный календарь Ariel
• Годовой отчет МРСК Урала (РАО ЕЭС) за 2014 год
• Фирменный стиль ASHFORD
• Разработка квартального календаря на 2015 год
• Разработка поздравительной открытки на Новый год 2015
• Ежеквартальный календарь Aeros Travel
• Годовой отчет МРСК Урала (РАО ЕЭС) за 2013 год
• Брошюра Москва Медиа
• Ежегодный Московский международный «Парамузыкальный фестиваль»
• Годовой отчет МРСК Урала (РАО ЕЭС) 2012
• POS ФANTOM
• Хлеб с Молоком
• Этикетки
• Разработка пивного бренда Емельян
• Промосувениры
• Брошюра Covani лето 2013
• Каталог Vidima 2012
• Логотип Вангвард
• Логотип Konfection
• POS материалы Covani
• Логотип и Фирменный стиль «ÜBER»
• Логотип Lazy Day
• Корпоративные поздравительные открытки
• Календарь компании Экзотика 2012
• Разработка и проведение рекламных кампаний
• Логотип и фирменный стиль Vidima
• Логотип ЮТК
• Квартальный календарь Technoproduct
• Логотип и Фирменный стиль журнала Packging
• Знак для турнира Мужество
• Серия плакатов для PATROL
• Элементы фирменного стиля
• Спонсорский пакет
• Иконографика Пакт
• Модули в прессу Herzog
• Каталог форума
• Каталог продукции компании Левроин
• Новогодняя открытка МИР
• Выставочный стенд Форум Электро
• Дизайн CD диска
• Ежеквартальный календарь Carrier
• Ежеквартальный календарь Экзотика
• Логотип и Фирменный стиль Форум Электро
• Дизайн упаковки
• Плакат Тройка Сталь
• Модули в прессу Пакт
• Модули в прессу Азбука Жилья
• Предметная фотосъемка
• Билборд 3*6 м Аркос
• Билборд 3*6 Автомолл
• Сайт Востоктелемонтаж
• Логотип Arttea
• Логотип и Фирменный стиль МИР
• Ростехрегулирование
• Логотип Кемко

• О компании
• Новости
• Портфолио
  • Логотип/Фир.стиль
  • Брошюры
  • Плакаты/модули
  • Наружная реклама
  • Упаковка
  • Календари
  • Открытки
  • Фотосъемка
  • Веб-дизайн
  • Разное
• Услуги
  • Фандрайзинг
  • Дизайн
  • Верстка
  • Посткроссинг
  • Печать
  • Интернет-решения
  • Фотосъемка
• Клиенты
• Контакты

www.prologsn.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Дмитрий Бирюков

г. Новосибирск

ШЕСТОЙ ФОРУМ МОЛОДЫХ ПИСАТЕЛЕЙ: ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Обсуждения текстов молодых авторов на Шестом Форуме молодых писателей России сталкиваются со старой проблемой гуманитариев: отсутствие единой системы оценок, отсутствие объективных критериев того, что является "правильным", а что - нет. Каждый говорит о себе, о своем понимании текста, но не о том, что имеет в виду сам автор, каждый остается при своем мнении. Но цели прийти к общему решению никто и не ставит. Наоборот, молодые авторы стремятся обменяться мнениями и породить новые идеи. Поэтому кулуарное общение важно не менее, чем сами мастер-классы.

Я побеседовал в кулуарах с участниками, мастерами и организаторами Форума молодых писателей.

Прозаик Евгений Попов - один из руководителей семинара организованного красноярским журналом "День и Ночь". С ним мы решили поговорить о том, как добиться признания авторам из провинции.

ДБ: Россия - страна большая и централизованная. Политика, бизнес сосредоточены в Москве. В литературе иная ситуация. Достойных читательского внимания авторов можно встретить в самых разных городах и весях. Каким образом мы можем поспособствовать тому, чтобы сохранялось единство культурного, литературного пространства страны, но вместе с тем, это пространство не превращалось бы в маленькую точку на карте, чтобы писатели не скапливались только лишь в столице?

Евгений Попов: Я много езжу по России, знаком с литераторами из самых разных городов. Ситуация сейчас сильно изменилась, в советские времена пишущий, да и вообще, творческий человек вынужден был перебираться в Москву или Ленинград, где существовала культура андеграунда. Тогда у каждого из нас было два пути: стать диссидентом или конформистом (причем, в конформисты было не так легко попасть, ведь на теплые места всегда образуется немаленькая очередь). Еще можно было уехать за границу (что было сложно для провинциалов) или спиться.

Теперь "культурный империализм" ушел в прошлое. Литераторы живут и работают в разных городах, например, Екатеринбург известен своей школой драматургов. В разных городах издаются литературные журналы. Во Владивостоке выходит журнал "Рубеж", в котором мы находим отголоски культуры харбинской эмиграции, восточные мотивы, публикацию архивов литературы русского Харбина. Выпускаемый в Хабаровске журнал "Дальний Восток" представляет уже иную традицию, советскую. В "Сибирских огнях", выходящих в Новосибирске, просматривается то, что можно было бы назвать евразийством.

ДБ: На примере "толстых" журналов мы видим децентрализацию литературы. Они издаются не только в Москве, причем речь не идет о каких-то провинциальных изданиях для узкого круга читателей. Расскажите о журнале "День и Ночь".

Евгений Попов: Журнал "День и Ночь" остается лучшим за Уралом. Часто авторы, которые не могут опубликовать свои тексты в журналах московских, присылают их к нам. Но не потому, что их произведения низкого качества. Наш журнал не отстойник! Наоборот, мы публикуем лучшие образцы современной словесности. Наши авторы не только сибиряки, но и москвичи, петербуржцы, то же самое можно сказать и о читателях.

Вообще, теперь трудно стало отличить провинциала от "столичной штучки". Молодые ребята из дальних регионов не менее, а порою, даже и более начитаны, эрудированны. В частности, интернет стал мощным фактором такого стирания границ.

ДБ: Что вы можете сказать о своем семинаре, можете ли выделить какие-то имена?

Евгений Попов: Я бы охарактеризовал качество работ, представленных на нашем семинаре как высокий уровень средней прозы. Могу выделить челябинского прозаика Александра Самойлова; москвичей Александра Снегирева и Алексея Караковского; Елену Одинцову из Петербурга.

ДБ: Какие цели ставит редакция журнала "День и Ночь" на Форуме? Вы хотите найти новых авторов, привлечь" свежую кровь"?

Евгений Попов: От авторов у нас и так отбоя нет. Целью таких мероприятий, как Форум или премия "Дебют" должно быть предотвращение одичания, создание культурного фона.

Участница Форума Василина Орлова - прозаик, поэт, критик. Она уже добилась признания. Василина поделилась своими соображениями о перспективах молодой литературы в современном мире.

ДБ: Василина, вас же можно назвать состоявшимся писателем, добившимся определенных успехов. Какова роль Форума в Липках в этих достижениях, возможны ли были они без подобного старта?

Василина Орлова: В современном мире писатель едва ли может состояться в том понимании, к которому мы привыкли. Опубликовать свои тексты трудно, тиражи невелики, ни один "толстый" журнал не покрывает всю "литературную плоскость" России. Факт публикации часто можно приравнять к отсутствию публикации, однако можно воздействовать на определенный круг людей, которые интересуются современной литературой.

Моя первая публикация состоялась до Форума, последующая литературная жизнь продолжается помимо Форума. Но я живу в Москве, Форум дает огромные возможности для авторов из других регионов России. Мне же Форум помогает в том плане, что я могу встречаться с теми, кто занимается тем же безнадежным делом, что и я, обсуждать тексты, обсуждать планы, в результате чего начинаешь понимать, что не так одинок. Ты получаешь творческий импульс, значение которого, правда не стоит переоценивать. "Внешние" успехи никогда не заменят достижений "внутренних", душевных.

Проблема Форума в том, что он "назначил" ряд авторов передовыми, в то время как талантливых людей гораздо больше. Хотя, конечно, нельзя объять необъятное.

Сейчас писательство не может быть единственным занятием, но это, может быть, и хорошо.

А теперь узнаем мнение новичков, попавших на столь представительное мероприятие в первый раз. Петр Ваганов, автор из Владивостока, который, конечно, даже и не помышляет о том, чтобы сделать литературу своей основной профессией. Но он пишет, просто потому, что ему это нравится.

ДБ: Шкловский писал об эффекте "остранения", об ощущении от увиденного в первый раз, когда все кажется странным. Можете ли вы описать ваше личное "остранение" в Липках?

Петр Ваганов: Да, я не только в первый раз очутился на таком мероприятии, но и в Москве до этого ни разу не был. И действительно пребываю в состоянии какого-то измененного сознания после дальней дороги. Я вижу тут интересных людей, я приятно удивлен тому, что кто-то тратит деньги на такие, кажущиеся бесполезными, дела.

Есть и удивление от того, что конкурс, вроде бы, прошли те, кто получил самые высокие оценки, но на семинарах эти же самые авторы сталкиваются с ураганной критикой от своих коллег. Что это, невозможность объективной оценки или те, кто не прошел отбор, пишут еще хуже? А может быть, дело в том, что настоящих талантов всегда ругают больше всего.

ДБ: А какова была реакция ваших коллег на то, что вы представили на Форум, и как вы восприняли критику?

Петр Ваганов: Мне сказали, что я пишу банально, сыро. Я не сильно расстроился. Мнения других это просто мнения других. Более того, все, что человек обычно говорит, он говорит о себе. Любая оценка чужой работы, это оценка себя, своего видения этой работы.

О взаимоотношениях начинающих писателях и мастеров мы поговорили с прозаиком Вячеславом Пьецухом, руководителем мастер-класса журнала "Октябрь".

ДБ: Можно ли говорить о существовании молодой литературы? В чем ее отличие от предшествующей?

Вячеслав Пьецух: Молодая литература существует и отличается тем, что он не преемственна. Мы наблюдаем решительный отход от традиций русской изящной словесности, существовавшей на протяжении трех столетий. Современные авторы зачастую ничего не могут предъявить, кроме нелепого подражания западным образцам. Хотя, я не могу сказать, что хорошо знаком с творчеством молодых авторов, общение с ними в основном ограничивается Форумом.

ДБ: Вы выделили кого-либо из своего семинара? Ждать ли нам появления новых имен на литературном пространстве?

Вячеслав Пьецух: Практически все приятно удивили своим потенциалом, безусловным наличием таланта, но мастерства нет ни на грош. Мы видим непонимание самой сути литературы, им предстоит еще титанический труд освоения, овладения предметом.

Руководитель Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ Сергей Филатов поделился своими соображениями о назначении и перспективах подобных мероприятий.

ДБ: Каждый год на Форуме собирается 150 участников. Не много ли это?

Сергей Филатов: Мы начали работу с общения с редакциями "толстых" журналов. Тогда мы задали вопрос читателям, что бы они хотели изменить? Ответ был таким: нужны новые имена. Количество участников складывается просто: набирается мастер-класс, организованный тем или иным журналом.

ДБ: Мы присутствуем на шестом Форуме. Как долго вы предполагаете продолжать эту программу?

Сергей Филатов: Будем продолжать до тех пор, пока остается интерес у ребят. Уже наметился переход от каких-то неопределенных произведений (фэнтэзи и т.п.) к более осмысленным, которые претендуют на отражение современного мира. Но этого отражения пока нет. Писателям всегда доверяли, поэтому наша задача состоит не просто в том, чтобы поддержать молодую литературу ради самой литературы, но чтобы сама эта новая литература оказала благотворное влияние на общество.

Алексей Караковский - один из наиболее разносторонних деятелей, приехавших на форум: он и писатель, и издатель, и редактор, и предприниматель. Получив известность в качестве создателя и руководителя литературного сетевого проекта "Точка Зрения", Алексей уже почти год работает в должности шеф-редактора Интернет-журнала "Пролог", печатающего произведения представителей современной молодой литературы. Но не является ли это дело безнадежным, как выразилась Василина Орлова?

ДБ: Алексей, у меня всего один вопрос, с одной стороны, простой и банальный, с другой, это вопрос, на который довольно сложно ответить. Нужна ли молодая литература в наше время, и если нужна, то кому и для чего?

Алексей Караковский: Хотя Форум считается литературным, он выполняет функцию, выходящую за рамки собственно литературы. Если брать ситуацию в целом, то предложение на рынке превышает спрос, и потенциальных писателей больше, чем потенциальных читателей. Но большое количество авторов не сопровождается высоким качеством их культуры. Так что, как я понимаю, задача Форума заключается не в том, чтобы создать инкубатор молодой гениальной литературы, а в том, чтобы передать культурные ориентиры от более опытной среды к менее опытной. То есть речь идет не о молодых писателях, а о молодых интеллигентах. И я надеюсь, что вместе со всеми присутствующими участвую в процессе формирования нового поколения интеллигенции.

www.ijp.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Ева Датнова

В КУЛУАРАХ

Мэтры Форума - о работе с молодыми писателями, о новых именах и о журнале "Пролог"

     Когда Форум молодых писателей еще был в самом разгаре, однако уже всем стало ясно, что он удался, - мы попросили поделиться своими впечатлениями руководителей нескольких "мастер-классов" - прозы, поэзии, драматургии, детской литературы. Авторитетные писатели ответили на вопросы:

     - как вы оцениваете значение Форума для развития молодой литературы? -

    - что Вы можете сказать об общем уровне Вашего семинара, есть ли надежда, что его участники станут достойными продолжателями своего жанра? -

    - есть ли принципиальная разница между писателями из Москвы и из регионов? -

    - какие яркие имена Вы могли бы назвать среди участников Вашего семинара? -

    - как по-Вашему, насколько часто следовало бы проводить Форумы или совещания, подобные этому?

    И еще был один вопрос, точнее, были ответы без вопроса. Мы никого не спрашивали специально о журнале "Пролог". Но кое-что все равно услышали.

     ЛЕОНИД ЮЗЕФОВИЧ ( мастер-класс "Проза" )

     По сравнению с теми семинарами, в которых я принимал участие - в качестве участника, лет пятнадцать назад, - я считаю, уровень моего семинара гораздо выше. Наверное, это связано с тем, что теперь литературой занимаются те, кто ее действительно любит, так как за нее денег не платят и нет надежды пробиться…

     У меня на семинаре из Москвы всего один человек, но я не замечаю особенных отличий между уровнем Москвы и регионов. Сейчас поток информационный настолько нас всех связывает - нет разницы в любимых авторах, все читают и знают одно и то же. "Сугубо местной" специфики в прозе авторов моего семинара - нет. Есть, допустим, вот, Ильдар Абузяров, он из Нижнего Новгорода, учился в медресе, он мусульманин, - но в то же время он - современный интеллектуал, любящий и знающий все то, что знают все; за ним стоит какой-то духовный опыт иного рода, - но таких же и в Москве очень много. Я сам с Урала, я всегда в любой своей вещи упоминаю свой родной город; или я, там, жил какую-то часть жизни в Монголии - но из этого тоже ничего не следует. Это такие же разные сведения, как: у того была вот такая жена, а у этого - вот такая; он жил в такой квартире, а он в другой…а к вечеру они все читали одно и то же. Как-то не видно разницы.

     "Традиционной" прозы на семинаре нет. Да и что считать "традиционной прозой"? Кто сейчас у нас реалист? "Новые реалисты" - они сами себя так называют. Олег Павлов, вот, "новый реалист". Это просто объединение, дружеское объединение, и более ничего.

     Проза интересная. Почти все интересно. Ярко выраженного творческого аутсайдера, наверное, нет. Есть некоторые вещи, которые у меня, скажем. Как у человека старшего поколения…которые я просто не принимаю. Но "не принимаю", "не воспринимаю" - не значит, что это не имеет права на существование. Просто мне кажется, что какие-то вещи лежат за пределами того, что может позволять себе печатное слово. Это не обязательно ненормативная лексика…но просто вещи, которые, как мне кажется, не тема для литературы.

     Как часто следовало бы проводить подобные форумы, совещания? Если очень часто - есть опасность, что будут приезжать одни и те же люди. Например, если провести аналогичное мероприятие на будущий год - приедут те же самые, и ничего еще у них не изменится. Раньше это проводилось - когда всем этим заведовал ЦК ВЛКСМ - раз в четыре, по-моему, года…Но сейчас, может быть, нужно проводить такие совещания еще реже. Тогда, даже если будут приезжать те же самые, можно будет наблюдать их творческое развитие.

     МИХАИЛ РОЩИН ( мастер-класс "Драматургия" )

     Я видел два первых выпуска журнала "Пролог", и на мой взгляд, идея эта очень хорошая - издание журнала молодых писателей…Помню, когда я учился в Литературном институте, мы с однокурсниками тоже пытались сделать что-то такое, один или два рукописных номера выпустили, по-моему…Только вот что-то я не нашел в "Прологе" ни одной драмы…Была? Значит, я не заметил.

     На основании того, что уже обсуждалось на нашем семинаре, я могу сказать, что надежда на сохранение отечественной драматургии, скорее, есть. Есть интересные авторы - правда, их мы уже знаем и как-то с ними знакомы. Появились и новые - например, Лена Нестерина, человек талантливый, написала интересную пьесу, как раз обсуждалась сегодня. Есть то, что написано вполне профессионально, хоть иногда недостаточно хорошо. Вот, сейчас участника семинара обсуждали пьесу. Опытный человек, не новичок в драматургии, работает уже с театрами. Есть работа Васи Сигарева, новая, которую мы тоже будем обсуждать; он лауреат премии "Антибукер", я его знаю давно, потому что он когда-то начинал и получил премию за пьесу, которую мы разбирали еще, кажется, в Любимовке, когда я руководил семинаром драматургов… Мне кажется, что здесь есть интересные люди, в общем, перспективные, Это приятно.

     Развитие людей, которых я раньше знал, профессиональное развитие, конечно, происходит. Я вот говорил про Сигарева, он , мне кажется, очень успешно "растет". Он работает в семинаре Николая Коляды, они земляки, это так называемая "уральская школа", очень оригинальная. Пьесы Сигарева, с одной стороны, очень "чернушные", а с другой стороны, пронизаны очень острой болью за людей, за нашу жизнь. Пьесы непростые. Он пишет нахально, очень…откровенно, намеренно ненормативным языком, далеко не нормативным, но в этом его есть какая-то сила…его надо судить, что называется, по его собственным законам. Такой парень, непростой. Его пьесы прозвучали в Центре народной драматургии…идет даже его пьеса новая, "Пластилин", которую мы тоже когда-то обсуждали в Любимовке, она уже пошла в мир.

     Что касается "Пролога", то мне кажется, это очень полезно для реализации молодых писателей. У молодых писателей появляется возможность сразу выйти к читателю, а также и к коллегам. Хорошо, что эта реальная возможность появилась.

     КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ ( мастер-класс "Поэзия" )

     Уровнем писателей, собравшихся здесь, на семинаре, я доволен, Я бы сказал, очень хороший урожай. Когда из десяти обсужденных четверо были достаточно зрелыми поэтами - это очень высокий процент. Это очень здорово.

     Совсем новых тенденций, пожалуй, нету среди молодых. Но это и не только в моем семинаре, вообще в поэзии сейчас не наблюдается особо новой страницы, после Бродского нового в русской поэзии просто нету. Или мы этого еще не видим. Но есть очень потенциально сильные поэты, которые могут о себе заявить. Я бы выделил сейчас Игоря Белова из Калининграда, Анну Мамаенко из Краснодара - молоденькая, ей 19 лет; Ольгу Леонович из Москвы, Елену Хлесткину из Новосибирска.

     Несколько лет пройдет - и что-то будет. А пока…исключительного какого-то явления - сейчас нет.

     РОМАН СОЛНЦЕВ ( мастер-класс "Проза, поэзия" )

     Во-первых, я рад возможности сказать несколько слов об этом Форуме - и не в первый, а на четвертый день, когда уже стало ясно, что это и к чему это привело. Я считаю, что Филатов совершил грандиозный, может быть, подвиг: он…дело не только в деньгах, дело не только в помещении - в этом замечательном месте Подмосковья, где мы собрались, - дело еще и в том, что он убедил организации, все эти местные администрации краев-областей, отделения Союзов писателей, подчас враждующих, - убедил: упирайтесь, дескать, в каких-то своих воззрениях политических, но, ёлки зеленые, каким-то ребятам надо печататься!.. Ну, когда у нас еще будет возможность собрать единый какой-нибудь, общий съезд союзов писателей России, коллег наших пригласить из-за рубежа, тоже наших, русских, пишущих! А Филатов сделал это - за это ему огромное спасибо.

     Второе - спасибо опять-таки Филатову, что он убедил работать здесь, с утра до вечера, вести эту черную и не всегда сладостную работу, - весьма серьезных литераторов. Ну, извините меня, я, например, давно не видел Маканина, Андрея Василевского, Евгения Попова; там, скажем, Рощина, который, несмотря на хворь свою, каждый день просто блистательно собирает секцию молодых драматургов и говорит с ними…

     Далее. Мне кажется, что после того, как наш Форум завершится, - что бы о нем и кто бы ни говорил из злопыхателей, - видимо, всем им станет очевидно: это удачная форма учебы, и не только юных и начинающих у тех, кто более-менее состоялся, - но и тех, кто уже представляет собою что-то в литературном процессе, которые, я уверен, вспомнили свою юность, может быть, даже встретив неприятие со стороны молодых. Вот например, кто-то хотел попасть не на тот семинар, на который был записан - у нас тут много "бегающих" семинаристов. Я сначала раздражался, а потом, когда к нам сбежалось очень много народа, я подумал: ну, а почему же нет? Кому-то близок Кушнер, кому-то Юрий Кузнецов…нормально. То есть, это еще урок для нас самих, урок того, что надо быть более терпимыми и, может быть, на какое-то время забыть о собственных интересах. Раз уж приехал работать - откройся им. И, как здесь становится видно, со временем, это благодарные ребята! Если в первые дни они ершились и поносили, можно сказать, всех и вся, то теперь поняли, что здесь тоже не бездарные господа собрались. Тот же Маканин, или, скажем, там, Евгений Попов, который представляет в литературе фигуру какого-то такого толка, такого направления; во время общения с ним открывается с совершенно неожиданной стороны.

     И четвертое. Может быть, если что нам не удалось - не нам, а, возможно, Сергею Александровичу Филатову или его советникам…так вот: мы не смогли вытащить - видимо, это дорого, - вытащить из бывших союзных республик ребят, которые там страдают. Только одна девочка здесь из Белоруссии, - ну, это наша страна уже, чего теперь здесь… Поэтому я мог бы посоветовать - может быть, проводить еще раз такой огромный форум каждый год - это, все-таки, очень сложно. Но не собрать ли нам, скажем, не всех, а чуть меньшее количество; а может быть, их столько же будет, - всех наших бывших соотечественников из союзных республик! В Прибалтике замечательные русские писатели страдают, сами понимаете, почему; и в Таджикистане, Казахстане. Наш журнал "День и ночь" печатает из номера в номер таких людей; вот, например, через наш журнал познакомился с текстами этог8о человека Павел Басинский, писал в "Новом мире", - есть такой Владимир Шапко, живет в Усть-Каменогорске, в Казахстане. Он замечательный русский писатель. Но он бедствует там. И когда у нас выходит новая его вещь, мы посылаем ему перевод - а он его не получает…Я знаю, что в Таджикистане еще остались русские писатели, я знаю, что в Грузии есть "русскопишущие"… Вот если бы их собрать! Это был бы грандиозный, по-моему, форум - вы представляете, хотя бы человек 50-60 собрать, чтобы они рассказали о себе - не только "Иностранной литературе" или там, "Дружбе народов", не знаю, кому они подходят под крыло, - но и наши русские журналы взяли бы переводы или чисто русские тексты наших коллег, вероятно, изнывающих от одиночества.

     Далее, может быть, есть смысл вреди русских авторов провести совещания не в Москве: 2 - 3 выезда сделать в какие-то основные крупные культурные центры. Например, почему бы не устроить центром совещания Владивосток и не собрать там Магадан, Колыму, русских писателей из Якутии и так далее? В Красноярске - собрать Омск, Томск, Барнаул, Иркутск, Новосибирск. Или на Урале…Вот, скажем, 3 - 4 таких "гнезда" культурных обозначить, и раз в полгода… И это отличалось бы, мне кажется, вот от этого форума. Я даже не знаю, почему: может быть, было бы много непредсказуемых участников. Здесь уже посылали - прямо скажем, заявивших о себе и пробившихся к начальству. А там могут прийти, простите меня, порою почти юродивые в своей нищете, гениальные люди, страдающие там, от непонимания, антисемитизма…да от чего угодно.

     Еще раз я благодарю всех - и ваш, кстати, интернет-журнал. Дай вам Бог. Единственное что - вам бы следовало время от времени обзванивать регионы, чтобы какая-то еще информация шла. Иногда бы шли колоночки: "происходит то-то, то-то". Вышли какие-то книги, появился такой-то поэт… Надо налаживать такие контакты.

     АЛЕКСАНДР КУШНЕР ( мастер-класс "Поэзия" )

     Я считаю, что Форум - это замечательное дело, потому что в провинции много талантливых людей, и они нуждаются, конечно, в какой-то подсказке профессионала. Иногда им не хватает каких-то двух-трех слов, чтобы встать на другой путь, чтобы все преобразовалось, пошло по-новому. Конечно, книги на полке могут всем и во всем помочь, но молодым поэтам все равно бывает трудно. Нужна эта подсказка.

     АНДРЕЙ ВОЛОС ( мастер-класс "Проза" )

     Общее впечатление у меня благоприятное, мне понравилось то, что прошло. Много ребят талантливых, по крайней мере, у меня в семинаре…Илья Кочергин - уже достаточно известный человек, мы обсуждали его рассказ. Потом, Денис Новиков из Петрозаводска - вполне уже сформировавшийся прозаик, я думаю, мы о нем тоже еще услышим; Антон Янковский из Вологды, Борис Доронин из Алтайского края…Это писатели, которые уже практически готовы к "выходу в свет".

     Что сильнее - Москва или провинция? Это вопрос про слона и кита: "кто кого сборет".Кочергин пишет про Алтай, а он из Москвы, орис Доронин живет в Москве, а проходит как алтайский автор…Такая вот "алтайская школа".

     Проводить подобные совещания следовало бы раз в три года, наверное. Через три года - мне это отчетливо понятно, - многие из тех, кто сегодня участвовал в семинарах, уже полностью сформируются. Три года - нормальный срок, чтобы писатель подрос и сформировался, понял, что он может писать.

    17, 18, 19 октября 2001 г, Подмосковье

www.ijp.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Юлия Риехакайнен

г. Москва

РЕЦЕНЗИИ НАИЗНАНКУ

Я не знаю ответа на вопрос – почему дети, которым обязательно кто-то читает в раннем детстве (мамы, папы, бабушки, дедушки, старшие братья и сестры), во взрослом возрасте делятся на тех, кто читает книги, и тех, кто читает газеты.

Первые, как правило, обязательно тоже читают периодику. Вторые же являются зачастую очень талантливыми людьми в своей профессии и признанными лидерами в кругу своих друзей. Хотя, по сути, они и не чтецы. А вот прекрасно формулируют мысли и вслух и на бумаге.

Это разделение ничего не значит. Но откуда оно берется и зачем многие опираются на него в своих суждениях, я, увы, не понимаю.

Приведу небольшой пример о слове «периодика».

У меня есть брат, он младше меня на 9 лет и со временем превратился в красивого, смышленого, яркого юношу. Я решила познакомить его со своей приятельницей.

Я, конечно, заранее знала, что она его умнее, хотя старшего всего на пару лет. Она утонченнее, внимательнее, в некотором роде статуснее. Ну и что, подумала я. Девочки в школе тоже чаще всего отличницы. Тем не менее миром правят мужчины. А мы со своими пятерками и примерным поведением всю жизнь отстаиваем свои права высокоинтеллектуальных натур.

Он начал переписываться с ней СМС-ками. А я, неспокойная душа, решила принять участие – смягчить, так сказать, его грубость, необразованность и отсутствие опыта. Я знала их и была уверена, что переписка, приправленная моими штрихами, немедленно сформирует у них общие взгляды, симпатию и потом они до конца своих дней будут мне бесконечно признательны. Он по первому требованию будет возить меня на своей корпоративной «рено», а она – с удовольствием пить со мной кофе, на лету улавливая мои желания.

Через несколько таких удачных СМС она написала ему: «Увидимся завтра там-то во столько-то, я буду с периодикой в руках».

Он удивленно посмотрел на меня с высоты своего роста метр девяносто и спросил: «Юль, а что такое периодика?»

Вначале я вздохнула, потом рассмеялась, потом объяснила.

У них случилось первое и последнее свидание. Теперь они оба периодически спрашивают меня друг о друге, но то ли разница в статусности, то ли в образовании не дала им шанса благодарить меня всю жизнь.

Так или иначе, литература – словом, смыслом или пониманием – переплетается с нашими повседневными делами. Кто-то читает, кто-то пописывает в стол, кто-то критикует, а кто-то просто купается в этих буквах, напечатанных на белой бумаге.

Не претендуя ни на что, лишь «отсвечивая» прочитанное и рассказывая об этом друзьям, я люблю книги.

Со многими авторами для меня было бы честью познакомиться. Но вне зависимости от того, есть у меня этот шанс или нет, они и их произведения влияют на мою жизнь. Из этих книг рождаются споры, внутренняя борьба, часто смятение и довольно часто вера. В искренние чувства, в то, что многое не зря, в то, что любовь не проходит, а родители со временем получают отклик в сердцах своих детей. Что делать добро и не ждать награды, когда предоставляется такая возможность , иногда, совершенно – безоглядно, все-таки нужно. Даже если это бесперспективно или – неразумно.

Однажды я услышала мнение, что любят читать книги те, чьи родители читали детям вслух с выражением. Я же искренне убеждена, что читают именно те дети, которые видят своих родителей за чтением. Не только за работой, готовкой, дачными радостями, кухонными компаниями, телевизором, кино и домино. А за вдумчивым чтением неброских, может быть, обернутых бумагой, может быть, очень неоднозначных книг.

Когда моя подруга читает в перерывах между готовкой и общением с друзьями по интернету, в туалете у нее лежит еще одна раскрытая вниз страницами книга, а из книжного магазина она всегда выходит с купленной книгой, и часто не одной, я уверена – ее пятилетняя дочь будет читать. Увидим.

Я так же не имею понятия, что толкает людей на такую работу, как литературный критик. Мотивацию же ресторанных и театральных критиков я тем более не могу себе объяснить. Поэтому здесь вы не встретите ни одной рецензии. Хотя занятие это, я полагаю, сладко и не столь ответственно, как собственно – писать. Писать так, чтобы вначале это купили, потом прочли, потом запомнили, а потом рассказали детям или друзьям. И здесь в короткометражных историях жизни будут просвечивать книги. Не рецензии, а изнутри.

Думаю, что о человеке можно судить не только по его друзьям. Хотя поговорка, бесспорно, несет в себе здравый смысл. Вообще о том, каков человек, может рассказать масса деталей: обстановка в его квартире, его любимый фильм, люстра на потолке и цвет его машины. О женщине может рассказать даже ее браслет. Если бы его, конечно, кто-нибудь спросил. Все окружающие человека вещи немо свидетельствуют о своем хозяине.

Присмотритесь к книгам, которые окружают его пространство. Взгляните, какую книгу он достал из сумки в метро, что лежит на прикроватной тумбочке, если вы настолько близки, что Вам открыт доступ в спальню. Какие книги лежат там, где их случайно оставили не дочитав. Ведь есть же такие места, где впопыхах осталась заложенная или раскрытая книга.

В моем доме книги лежат на гладильной доске, на кухонном столе, на книжных полках, диване и везде, где меня оторвали от чтения. Квартира маленькая. Вы бы быстро составили обо мне свое мнение.

Могу тонкой строчкой определить свое отношение – я люблю засыпать с книгой. Позже я назвала это «спать с автором». Засыпая, я кладу ее под подушку или около подушки. И вот это знание, что случайно во сне ты можешь дотянуться до книги, от которой тебя оторвал только сон, – вот это вот знание – прекрасно. Оно украшает твою жизнь сиюминутным наслаждением.

Выбор книг здесь случаен. И далеко не полон. Поэтому не будем упрекать себя в предвзятости и бессистемности. Всегда и во всем есть хотя бы капля смысла.

1. Кафка. Америка

Я выходила замуж в 25 лет. Это даже было не «замуж». Это бы авантюрный переезд из города Краснодара в давно мною обожаемый город Санкт-Петербург. То, что мой бывший муж жил в этом городе – оказалось любовным слиянием звезд. И эти звезды были на моей стороне. По городу текла хмурая и гордая река Нева, мосты были прекрасны и могучи, и моим избранником была снята пустая двухкомнатная квартира на Васильевском острове на 20-м этаже.

Это было высоко и восхитительно.

Позже я подарила ему бинокль, и он застревал на этом балконе, все высматривая в этом городе что-то, что он не увидел за 15 лет жизни здесь до встречи со мной.

Я добрая женщина. Это подтвердят все мои друзья. Это, наверное, мое единственное достоинство. Именно в этот брачный период в холодном декабрьском месяце в городе перебивалась моя близкая сестра.

Она очень хотела поступить в СПбГу, но сделать это было, по понятным причинам, девушке из скромного карельского города (откуда берет основание целая ветвь нашей родни), – трудно.

Сестре надо было где-то жить. Она к тому времени была уже эстетка, училась в Петрозаводском институте на филологическом факультете, писала работы на английском языке и была кроме остроумия довольно начитанна.

Ожидавший меня будущий муж, пообщавшись с ней пару вечеров, когда она уже жила на нашем двадцатом этаже, а я только собирала свое скромное приданое (я же говорю, я добрая женщина), был окончательно покорен ее умом. Для моего будущего мужа женская голова значила очень много. Надеюсь, это будет для него вечной ценностью.

Они разговаривали вечерами, быстро нашли общий язык и к моменту моего приезда были сильно и крепко дружны. В детали я не вдавалась, хотя, конечно, злилась.

Прилетела я с сумкой, в которой лежало нашитое мамой постельное белье, в количестве 5 комплектов, с определенной суммой денег, кошкой в корзинке и скрипкой в футляре. Современный образ вполне себе бесприданницы.

Я зашла в квартиру, где моя сестра домывала полы, а избранник суетился и не знал, куда себя девать, когда в доме 3 кошки, 2 женщины и всего 2 комнаты.

На следующее утро я вышла на кухню, чтобы выразиться точнее в роли законной хозяйки положения. Я оказалось в нежно любимом городе, с мужчиной, который взял на себя мои заботы, нежно обо мне пекся, я была на 20-м этаже, удовлетворенная и счастливая.

На кухне сидели сестра, мой избранник и пара кошек.

У меня есть фотография этого утра. Я действительно в тот момент была счастлива.

Мой избранник любил кофе. Он курил свою первую сигарету, пил кофе и был одет в серую сюрреалистическую футболку, где латинскими буквами было написано «Кафка». Это впечатляло. Петербургская молодежь всегда отличалась любовью к серым и интеллектуальным утрам. Сестра тоже что-то делала, что, точно я не помню.

И вот представьте себе: эта счастливая, умная, красивая, молодая петербурженка (то есть я) спрашивает – а кто такой Кафка?

Секунды три они оба смотрели на меня, выпучив глаза.

– Ты не знаешь, кто такой Кафка? – почти хором спросили они.

– Нет, – уже подозревая что-то нехорошее, сказала я.

– Ну ты даешь, – в истинно русской кухонной манере сказали они опять же вместе.

Тогда-то стыд и покрыл мою голову. Мне было 25 лет. Я была очень начитанной девочкой в детстве и прочитавшей много христианской литературы в юности барышней.

На следующий день я тихо купила «Америку» Кафки. И заставила себя прочесть. С тех пор я еще несколько лет гналась за теми, кто окончил филологические факультеты или был из литературной семьи. А потом выдохлась. И начала получать от избранного чтения настоящее удовольствие.

2. А. Политковская. За что

Наступал мой очередной день рождения. На современном языке, это называется 30+. Мама учила меня в детстве, что книга – лучший подарок. Поэтому в списке (wish list) книги преобладали над всякими бесполезными материальными ценностями.

Я заказала стихи Хармса в иллюстрациях Андрея Бильжо и получила сразу две. Одну – от самого г-на Бильжо (это было очень неожиданно и очень! приятно, хотя и выглядело откровенным попрошайничеством), другую – от моих бывших коллег. Счастья, оказывается, может быть два.

Мой литературный друг сказал: пойдем в книжный магазин «Москва», и ты выберешь себе те книги, которые захочешь (в пределах разумной суммы, конечно, то ли сказал, то ли подумал он).

В числе тех нескольких книг я выбрала огромный только вышедший сборник статей Анны Политковской, которая называется «За что».

Эта книга была издана уже после ее смерти.

Утром по пути на работу в метро, а уже несколько лет мне в метро ехать приблизительно час в одну сторону, я читаю или книги, или «Новую газету». Да – я консерватор, я знаю. Я отвоевала свое право читать ту газету, которая мне нравится, слушать одно радио и быть капризной в выборе книг.

Я думаю, вы представляете, что значит для «совы» утро. Утро – это маленькая смерть. В этом состоянии еще можно прочесть про хоккей на последней странице, или про кино (тоже ближе к концу), но читать статьи о пытках в Чечне – просто невыносимо. Тем не менее я себя заставляла. Мне важно было знать о своей стране то, что скажут немногие. Я хотела знать то, что происходит на самом деле, пусть я и не вижу это в гирляндной, небедной, кофейной и веселой Москве.

И я читала. И каждый раз недоумевала. Какая она все-таки дерзкая, отважная, добрая.

Купил-таки мне мой литературный друг эту книгу.

Она недочитана. И лежит на столике у кровати. Я ее всегда вижу. А гладить взглядом свои книги – это особое удовольствие. Даже если они и ждут.

Валяемся мы с сыном на диване. Он как-то неспокойно вокруг меня крутится. Я отмахиваюсь. Он влезает между мной и этой огромной книгой.

Спрашивает: «А как она называется?»

Я: «За что».

Он: «За что меня обидели?»

Ему всего пять лет. Но книгу можно было назвать и так.

Иногда происходят события и просвечиваются какие-то труднообъяснимые нити и связи, которые не нужно, а главное – невозможно сформулировать и разъяснить. И я не могу понять, как маленький мальчик внезапно и неосознанно отсветил (отразил) от себя смерть этой прекрасной женщины.

3. В. Панов. Анклавы

Знаете, какая поговорка моментально возникает в голове женщины (некоторые считают, что голова женщины совсем не для того, чтобы думать, а, например, для поцелуев или еды), когда она слышит: «если ты такой умный, почему ты такой бедный»? Не знаете? Я открою вам маленький секрет, это звучит приблизительно так (все зависит от образования, у меня оно самое обычное высшее российское): если ты такая красивая и умная, почему ты такая одинокая?

Женщина задает себе этот вопрос, он мучает ее в и так довольно неспокойных снах, этот вопрос ехидно читается на лице уже неодиноких и еще красивых мужчин, он застревает в горле некоторых твоих приятельниц. У них такое же, как и у меня, образование, поэтому они меня прекрасно понимают. У всех бывают такие периоды в жизни.

Мое женское и, несомненно, красивое и умное одиночество закончилось вторжением довольно странного субъекта, который играл на гитаре, был ярым мужским шовинистом, днями сидел у монитора, и я даже верю, что он работал.

Поначалу его все устраивало, он немедленно вселился в мой дом, перевез свой компьютер, купил для него компьютерный столик и зажил счастливо и беспечно.

При всех его недостатках он красиво и харизматично пел. Я даже приводила подруг послушать, посмотреть и спеть вместе с нами. Не все, правда, соглашались. И еще он любил читать. Он перечитывал по несколько раз все, что написали братья Стругацкие, которые были его авторитетами, а все остальное он читал в мягких обложках, с пугающими названиями.

Стоило мне от него отвлечься, или компьютер, например, был недосягаем – он тут же раскрывал свою книжку в мягкой обложке и с пугающим мое хрупкое сознание названием.

В туалете он тоже читал.

Иногда он читал, когда уставал разговаривать со мной.

Однажды я присмотрелась. В этот раз на обложке был городской пейзаж в стиле кошмарного фэнтези. Тут он поднял глаза и спросил: хочешь, почитаю?

Я моментально вспомнила случай: мы с родителями жили в семейном общежитии, мне тогда было лет 15, и в нашей жизни вдруг появился мой троюродный брат Герман. Он был высок, красив, умен, свободен, и я была по-девичьи в него влюблена.

Мы проводили с Германом вместе целые дни, и вот однажды, когда я взялась за тряпку мыть пол (а родителям очень льстило, что я мою пол каждый день), он, вытянув вперед свои длинные ноги (напомню, комната была 18 кв. метров, и с мебелью в ней жили 4 человека плюс Герман), сказал: хочешь, я почитаю тебе Шекспира?

Я все думаю, не подарить ли этот кадр кинорежиссерам или сценаристам. Небольшая комната. Недорогой паркет. На полу отсвечивают солнечные зайчики. У окна сидит здоровенный юноша, вытянув ноги. По лицу юноши сразу понятно, что жизнь его удалась. В руках у него толстый том Шекспира. Где-то внизу юная девица моет пол. Звучит прекрасная вязь слов.

Почитай, сказала я своему другу (и, кажется, стала готовить еду).

Он начал. Это оказалось действительно интересно – довольно цинично и остроумно одновременно. А самое главное – понятно. И даже у злодеев там были высшие ценности.

– Он написал 12 книг, и, говорят, читаются запоем, – вдохновенно сказал мой друг.

– Да что ты, – сказала я, вспомнив больше десятка томов Драйзера в родительской библиотеке.

Лениво я взяла эту книгу. Это были «Анклавы» Вадима Панова.

Прочитала я эту книгу залпом.

Однажды мы зашли в книжный магазин, и мой мужчина купил очередную книгу Вадима Панова, а я около трех книг, в том числе новый роман Людмилы Улицкой.

– Что ты берешь всякую ерунду, – сказал он мне, прижимая к сердцу вечное творение фантези.

– Да ты что?! – отвечаю, вспылив, я. – Улицкая, между прочим, признана в некоторых кругах лучшим прозаиком современной литературы. Я ее обожаю!

Мы уже выходили из книжного магазина, когда он вызывающе парировал:

– Да что ты понимаешь в литературе, у тебя дома – четыре книги…

Я остолбенела и не нашлась что ответить. Развернулась и пошла в другую сторону. В эту ночь мы спали в разных домах.

Я была оскорблена. Это было несправедливо. Это была очень поверхностная оценка. И главное – кем. Я понимаю, если бы мне это сказала сама Улицкая.

Еще какое-то время я его любила, потом выгнала, потом долго добивалась, потом забыла.

О нем напоминает только гитара, это высказывание, которое я вскоре превратила в шутку, и ненасытное желание купить очередную книгу Вадима Панова (хотя скорость написания меня, конечно, немного пугает).

4. С.Ю. Витте. Мемуары

Ходить на собеседования, с одной стороны, крайне важно (нет ничего прекраснее человеческого общения), с другой стороны – совершенно бессмысленно. За эмоциональную отдачу тебе не платят, времени ты тратишь в три раза больше с учетом дороги. Работу ты ищешь долго, только полтора процента работодателей тебя хотят, а подавляющее большинство тебе отказывает. Сравнивать работодателей с мужчинами, несомненно, банально, но сравнение так и напрашивается.

Собеседования бывают разные. Легкие, длинные, захватывающие и удручающие.

Ты убеждаешь себя, что надо немедленно извлечь из всего этого процесса пользу, но хочется тебе – сесть в ближайшую кофейню, закурить, медленно пить кофе и думать о том, как хорошо было бы не работать, а быть периодически сестрой милосердия. Не зарабатывать деньги, а только тратить, в остальное время – встречаться с подругами, обсуждать искусство, книги, кино и мужчин.

Тем не менее, пока все выглядит совсем наоборот, и ты встречаешься с массой уверенных в себе менеджеров по персоналу, а также с теми, кто гораздо более уверен и богат – их боссами.

Варианты проведения собеседований прогнозируемы, а ты часто меняешь работу, и, в общем, удивить тебя можно только джоб-оффером с симпатичной суммой в разделе «компенсационный пакет».

На одном из таких интервью я, мысленно собравшись, пыталась покорить хрупкую и обаятельную девушку, которая представляла одно крупное маркетинговое агентство.

Я претендовала на роль консультанта, была в меру остра, в меру сдержанна и по возможности – компетентна.

Девушка же провела со мной целый час (многие отделываются двадцатью минутами), коснулась разных сторон моей жизни и задала вопрос, который я ожидала, который на самом деле совершенно неинформативен, но у нее ведь был целый час :

– А что вы сейчас читаете? – спросила она.

Не из детских книг сыну (поправилась она), а из взрослой литературы.

А что, я и про детские могу, у меня прекрасный вкус (хотите, что-то из Ренаты Мухи, или про поросенка Петра Людмилы Перушевской), подумала я, а вслух сказала:

– М-м-м, вы знаете, вот совсем недавно я прочла интереснейший детектив о терроризме из серии «Лекарство от скуки» Бориса Акунина (её брови поползли вверх), а сейчас приступила к мемуарам Сергея Юльевича Витте.

Не скрою. В душе я праздновала победу. Она не ожидала этого услышать. И потом, согласитесь, девушка с сережкой в одном ухе, часто меняющая работу, с прекрасными глубокими глазами, где видна непростая женская судьба, вряд ли читает мемуары известного политического деятеля царской России?

После этого моя собеседница переключилась на свою любовь к чтению, на воспоминания о детских вечерах с книгой и бабушкой и так далее.

Я дала ей шанс блеснуть. Но что были эти блестки по сравнению с г-ном Витте.

Эти два тома были куплены мной 8 лет назад, как раз в то время, когда я начинала читать Кафку. Куплены по большей части из любви к эпатажу и генетической тяги к истории. Мой отец – прекрасный рассказчик исторических событий.

Эти два тома сменили четыре квартиры и два города. Они прекрасно выглядят, потому что ни разу не были раскрыты.

Но сейчас, став матерью и узнав, сколько стоят те два куска хлеба, которые мы едим с сыном, пройдя развод и узнав прелести женского одиночества (короче, став гораздо взрослее), мне так приятно окунуться в то, как мыслил и думал этот непростой, влиятельный и самобытный человек.

5. Матвей Ганапольский. Кисло-сладкая журналистика

В детском саду нам дали задание выучить стихотворение «про осень». Где я, а где

Стихотворение, мрачно подумала я. Вечно они со своими костюмами, фотографиями или художественной самодеятельностью.

Я, вот, например, могу им предложить стихотворение Веры Павловой. Но там сплошь про оголенные чувства, а не про осень, и, боюсь, воспитатели с их-то жизненным опытом меня не поймут.

Тут я вспомнила, что для моей мамы такого рода задания никогда не были проблемой.

Кроме собранного дедушкой 33-томника советской энциклопедии, по которому я пару лет разгадывала кроссворды в «Аргументах и фактах» и добывала что-то для школьных сочинений, там была еще всемирка, библиотека приключений и масса всяких советских изданий.

Мама всегда могла найти мне стихотворение к школе. И не только мне. В семейном общежитии детей было много.

Звоню маме. Даю задание.

Довольно быстро получаю три сложных (на мой взгляд, для пятилетнего мальчика) произведения. Выбираю то, что полегче.

Нивы сжаты, рощи голы, От воды туман и сырость. Колесом за сини горы Солнце тихое скатилось. Дремлет взрытая дорога,

(букву «р» он не говорит, и эта строчка меня сильно пугает)

Ей сегодня примечталось, Что совсем-совсем немного Ждать зимы седой осталось. С. Есенин

Мой ребенок выучил вместе с именем автора все за три повтора. Я понимаю, что мама оценивает моего сына гораздо выше, чем я, – кровь от крови.

Идем утром в детский сад, и ради интереса я прошу его повторить эти бессмертные строки. В саду он уже все прочел, так что повторять совсем не обязательно, но почему бы не послушать в восемь утра прекрасную русскую речь. Тем более говорить самой очень сложно. Совы утром не думают. Совы утром – спят.

Повторяет: «А почему, мама, говорит, там написано – зима седая, а не белая?»

Я: «Ну… потому что поэт использует красивые слова, образы. Он творит прекрасное. А не просто – белый, черный, хороший, плохой».

Вот представь себе – «дремлет взрытая дорога». А ведь поэт мог написать: «Спит земля осенью».

Он смеется.

Или: «Нивы сжаты, рощи голы».

Скосили поля, облетели деревья (смеется громче)

Чувствуешь разницу?

И получилось бы вместо красивых восьми строк следующее:

Облетели деревья, скосили поля. За окном сыро и солнце село. А мокрая дорога подумала: А ведь скоро белая зима.

В книге любимого мною Матвея Ганапольского «Кисло-сладкая журналистика» о том же. Два раза, увлеченно читая эту книгу, я тушила окурок в свой недорогой, но все-таки деревянный стол.

6. Ирина Сабурова. Королевство Алых Башен

Итак, прожив четыре года в Санкт-Петербурге, оформив там надлежащим образом брак, родив сына и прикормив подруг (как пугливых голубей, так недоверчивы и отстранены петербуржцы; я верю, что слово «отстраненный» берет свои корни от слова «странный», а не «в стороне») мне пришлось следовать за мужем в Москву.

Чтобы мы чувствовали себя комфортно, переезжая из питерской съемной квартиры в московскую тоже съемную, было принято решение упаковать всю мебель. И всю ее (до самой незначительной книжной полки) заселить в московские стены.

«Чтобы ребенку было привычнее», - аргументировала я мужу.

Когда грузовая газель была заставлена двухкомнатным имуществом – грузчики гордо принесли последним фикус. «Не переживет», - удрученно подумала я. Поздняя осень, 700 километров, наши дороги.

Пережил. И прекрасно расцвел уже во второй семье моего-когда-то-мужа.

Отправив газель я с сыном осталась еще на несколько дней в Питере у подруги. Я вообще не люблю всю эту «грязную работу». Перетаскивать, распаковывать, протирать пыль, обустраивать новое жилище.

Этим должны были заняться свекровь и муж. В последствии все осталось на мне, ну да кто же эти мелочи считает. К тому времени наш брак медленно рассыпался. И причины были, и неспособность терпеть, и отсутствие опыта. Казалось, что дальше будет только лучше. А это не всегда так.

В этом удрученном настроении я приехала к подруге. На следующий день был мой день рождения. Я не ждала от этого дня ничего хорошего. Подруга с мужем и дочерью уехали по делам, а я тосковала, пытаясь развлечь себя просмотром фильма «Шоколад». Как будто эта неземная Жюльетт Бинош может поднять настроение. В таком состоянии себя чувствуешь просто как Абаж из «Королевства Кривых Зеркал». И грудь у тебя не такая, и волосы не так лежат, и к жизни ты относишься не так легко, и вообще Джонни Дэп никогда не будет настолько близок (я в принципе, понимаю – почему он выбрал Бинош).

Вечером друзья вернулись и вдруг неожиданно… - на кухне погас свет, зажглись свечи, на столе оказались сладкие гренки с клубничным вареным, а из колонок негромко пели Иваси.

Я была приглашена в эту очаровательную пятиугольную кухню с круглым столом, где двое взрослых и двое детей шумно меня поздравили.

В подарок я получила страстно желаемые на тот момент духи Кензо и две книги: Ирина Сабурова «Королевство Алых башен» и Рассказы Эфраима Севелы.

Я была так растрогана. Мне приходилось уезжать из обожаемого мною города. Нам даже не пришлось привыкать друг к другу. Мне оказалась совсем по нраву его хмурость, а ему вполне терпимо было в моем присутствии. В этом городе родился мой сын. Здесь жили подруги, которые качественно меняли мою жизнь. Их дружба добавляла к имеющимся семи цветам радуги еще 39 тысяч оттенков. И названия этих оттенков я не знала. Только чувствовала.

Уезжать было невыносимо.

Именно поэтому, такой маленький, трогательный и в определенном смысле тесный вечер заставил меня расплакаться.

Я прижала духи к сердцу. Моя подруга не скупится на подарки. Книги я оценила заранее, но несколько лет к ним не прикасалась.

Уезжая, оставив вещи на две минуты у такси, разглядывая что-то вокруг, я обнаружила, что мою сумочку украли. Там были деньги, духи и какие-то незначительные вещи. Потеря духов была сравнима с горем. За этими Кензо шлейфом бы тянулись воспоминания о том вечере. О невысказанной любви, которая, по моему мнению, выражается наиболее остро в дружбе. Деньги, в общем-то, тоже было жалко.

Прошло четыре года. Мне совсем нечего было читать (как женщине, которая открывает шкаф и сокрушается, что ей совершенно нечего одеть). Я нехотя взялась за Севелу. Не поднимая головы, прочла все, порекомендовала маме и тут же купила большую книгу.

А потом потихоньку, строчка за строчкой я погружалась в сказки Ирины Сабуровой.

И вот в чем дело: и растили нас верно, и ценности в нас вкладывали правильные, и до сих пор генетическая память и совесть пытаются нас наставить. А посмотришь вокруг – вокруг сдержанные, циничные люди. Мы (женщины) накрашены и красивы, уверенны и редко плачем на глазах у других (только глаза краснеют и губы поджимаются). Мы умеем стоически переносить страдания. Мы – не унижаемся. А если – да, то очень себя ругаем. Мы – не напишем письмо Татьяны.

И если этим женщинам нужна сказка (не детская сказка, и не фальшь, придуманная ради чьей-то приходи или дани моде), способная окутать в шаль женственности, истинной нежности, в радость испытания любви и ожидания, вот тогда… Вот тогда эта книга способна согреть сердце. Сказки для женщины, рассказанные с неприкрытой правдой, с участием и обескураживающей добротой.

Книги умеют ждать. Они терпеливые существа. Безмолвные сострадальцы тому, чего мы еще не знаем.

Продолжение обязано быть.

www.ijp.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Олег Железков

"БЕСЫ" КАК АНТИНИГИЛИСТИЧЕСКИЙ РОМАН

Эпатажные мысли полуграмотного студента

Кинематограф в нашей сегодняшней жизни все чаще и чаще опережает литературу.

Нет, я говорю не о качестве продукции. Я имею в виду нечто другое. Просто телевизор стоит гораздо ближе к человеку, нежели книжный шкаф, и о произведении, созданном писателем, мы иногда узнаем гораздо раньше - через работу режиссера; посмотрев одноименную экранизацию той или иной вещи. Со мной подобное случалось неоднократно. Например, сначала был "Декамерон" в исполнении Пазолини, затем оригинал Боккаччо. Сначала "Безумный день, или Женитьба Фигаро" с актерами Театра Сатиры, потом текст Бомарше. Я долго не мог взять в руки слишком уж толстый том "Бесов", но после просмотра (причем неоднократного) телевизионной версии Анджея Вайды схватился за него и с некоторым разочарованием прочитал. А что делать! Динамизм односерийного фильма польского виртуоза слабо увязывается со всеми признанной вязью русского гения. Радует одно: не будь Вайды, чтение романа доставило бы мне гораздо больше неприятных ощущений. Все-таки зрительный эффект, да еще при таком удачном внешнем облике героев, способствует лучшему восприятию текста.

А герои у Вайды получились! В них есть действительно что-то бесовское: длинное пальто и широкополая шляпа Петра Верховенского и цилиндр в комплекте со строгим костюмом Ставрогина. Больше того, в них есть какое-то романтическое начало. Вот представьте: в Россию, в некое таинственное царство, прискакивают два Ивана-царевича вместе со своей свитой, и начинаются чудеса. В фильме слишком чувствуется символичность всего происходящего. И это несмотря на то, что полицейских мундиров мы видим на экране гораздо больше, чем чувствуем при чтении у Федора Михайловича. Тут уже наступает время удивляться мастерству писателя. Роман с таким ярко выраженным политическим ядром в своей основе выглядит как некая не совсем ровная бытовая хроника провинциальной жизни. Если бы за такой сюжет взялся сегодня Александр Исаевич Солженицын, можно легко себе представить, что бы тогда творилось на страницах: крики истязаемых подпольщиков и удары табуреткой по зубам напрочь вытеснили бы из книги двадцатилетнее противостояние Варвары Петровны и Степана Трофимовича.

Вообще-то, пора перейти от кинокритики к критике литературной, потому как рановато еще, пусть даже и выдающемуся польскому кинематографу, тягаться с русской литературой.

Кто сегодня не знает, что литература в 60-х годах прошлого столетия разделилась на продемократическую и охранительно-консервативную.

Да почти никто и не знает!

В то время как герой-нигилист широко рекламировался советским литературоведением, его соперник с приставкой "анти" был мало кому известен. Основная причина тому одна: герои Чернышевского и Тургенева были гораздо приятнее и ближе большевикам, нежели герои Достоевского. В результате этого пристрастия об "Отцах и детях" у нас знал каждый двоечник, а вот про "Бесов" можно было только догадываться. Роман долгое время являлся узником литературного ГУЛАГа, несмотря на широчайшее издание остальных произведений писателя.

Но забыли не только про него. Пострадали от пристрастия к нигилизму добрых два десятка произведений. Досталось Н.Лескову, В. Крестовскому, Б.Маркевичу. Они-то и составили в 60 - 80-е годы XIX века охранительно-консервативное течение, как ответ на "проделки" демократов.

Подробнее о представителях антинигилистического жанра можно узнать, прочитав статью Валерия Терехина "Забытый уклон". В ней, наряду с анализом романа Н.Лескова "На ножах", называются имена других писателей, работавших в данном направлении. Рассуждая о нигилизме, автор статьи преподносит, например, такой факт о первоприменении самого слова "нигилист". Оказывается, за четыре года до выхода в свет "Отцов и детей" оно прозвучало в дебатах профессора Казанского университета Крестовского с Добролюбовым. Но самое интересное, что может почерпнуть из этой статьи человек, задавшийся целью разобраться в лабиринтах антинигилистической романистики - это примерная схема построения буквально любого произведения такого жанра, которую предлагает читателю В.Терехин. Быть может, интересна даже не сама схема, в которой описывается довольно стандартный сюжет всех романов, а сам факт ее наличия. Честно говоря, это некоторым образом настораживает! Все произведения жанра сразу же выстраиваются в довольно ровный ряд. Ведь именно схема выстраивает в ряды детективную, фантастическую, женскую и тому подобную литературу. Именно схема подразумевает в подобной литературе нелицеприятную предсказуемость, которая все и портит. Я не собираюсь ставить антинигилистический роман рядом с каким-нибудь приключенческим жанром, но такое отсутствие фантазии у антинигилистов по крайней мере странно. Другое дело, что вокруг этого фабульного ядра разворачивается множество самых разнообразных событий, порой далеко отходящих от первопричины, из-за которой, собственно, романы и создавались.

Надо отдать должное пророческим качествам писателей охранительно-консервативного направления. Хотя одинаковость сюжета их произведений и наталкивает на мысль о спросе на подобные книжки в 60-80 годы известного столетия, о творчестве на потребу публике, опасность, исходящую от новых людей, они предугадали исключительно верно. В результате их деятельности общество об этой опасности было худо-бедно оповещено, ну и, наверно, самим литераторам удалось кое-что подзаработать; что тоже радует.

Ведя разговор о "Бесах", следует помнить, что роман этот не столько реакция на появление Рахметовых и Базаровых, сколько ответ на явление Нечаева. Достоевский не может пройти мимо конкретного исторического факта, имеющего для России (как показало время) столь большое и губительное значение.

Окунемся ненадолго в историю. Попытаемся припомнить основные детали этого нашумевшего нечаевского дела, только для того, чтобы сравнить их с сюжетом самого романа, да и со схемой из "Забытого уклона".

Итак, где-то в 1863 году начала самоликвидироваться "Земля и воля". Это случилось вследствие ареста Н.Г.Чернышевского и Н.А.Серно-Соловьевича. Во главе организации встали малоопытные студенты. Один из них был Николай Ишутин. Позже, в 1869-м, Сергей Нечаев из осколков ишутинского кружка собирает свою команду. Он разбивает ее на "пятерки", которые строит в иерархическом порядке. Взгляды Нечаева - не просто взгляды нигилиста, а взгляды революционера-практика. Для достижения высокой цели, считает он, не следует пренебрегать никакими средствами, даже теми, которые считаются низкими. Такое воззрение приводит его к мысли "сцементировать кровью" своих коллег из самой верхней "пятерки". Повод имеется достаточный: студент И.И.Иванов замечен в отступничестве, а значит, существует опасность доноса и провала всей организации. Вот здесь возникает один вопрос, ответ на который в большинстве кратких исторических источников не дается: действительно ли Иванов намеревался донести на своих зарвавшихся товарищей? Если да, то насколько серьезны были его замыслы? Или, может быть, он просто хотел выйти из общества и более всего желал, чтоб его оставили в покое? (Как Шатов у Достоевского.) Подобное можно узнать только из более подробных документов дела, но нужно ли это? Вся соль в том, что организация революционеров, объединенная по таким драконовским принципам, вряд ли оставит живого свидетеля. И не важно, пассивно тот собирается себя вести после выхода из ее рядов или побежит в полицию с доносом. Иванова убивают, но следы замести не удается. Нечаев бежит за границу. В 1872-м его выдают России как уголовного преступника. Следствие выявляет неприглядную историю нечаевского детища, и правительство решает вынести дело на открытый суд. На скамье подсудимых оказывается 87 человек. Четырех (членов "главной пятерки") суд приговорил к каторжным работам, 27 человек - к тюремному заключению на разные сроки, остальные были оправданы.

То, что нечаевщина была не случайным эпизодом, а симптомом опасных явлений, назревавших в революционном движении, доказывает появление П.Т.Ткачева. Осужденный по делу Нечаева, Ткачев позже продолжает развивать мысль своего наставника о создании хорошо организованной, законспирированной революционной организации; об идее всеобщего равенства после захвата власти; о сохранении сильной функции государства после победы революции. Кто довел замыслы этих двоих до победного конца, догадаться несложно. Цепочка Нечаев - Ткачев - Ленин оказалась прочнее других политических соединений.

Но пора вернуться непосредственно к Федору Михайловичу и его детищу. Прежде всего - являются ли "Бесы" настоящим, крепким антинигилистическим романом? Можно ответить без подготовки - да, являются. Вопрос следующий. А почему, собственно, они ("Бесы") являются этим самым противореволюционным произведением? Вот это уже вопрос посложнее. Хотя, прочитав историческую справку, данную мной, особенно последнее ее предложение, уже можно кое-что утверждать. А зная, что случилось в 1917-м и то, что В. И. Ленину явно приглянулась формула двух предшественников, можно дать конкретный ответ на заданный вопрос.

Однако я не собираюсь торопиться с завершением данного текста хотя бы потому, что "Бесы" мне понравились гораздо больше, чем "Преступление и наказание". Возможно, я обязан этим все тому же Анджею Вайде, а может, и нет. Может быть, отрицательные герои антинигилистического романа приглянулись мне намного более, чем бесхребетный и антисексуальный Раскольников, распустивший нюни сразу после воплощения в жизнь своих юношеских грез. Я отнюдь не хочу сказать, что был бы скорее с "ними", нежели с "ним", или то, что я за убийцу, который все-таки человек порядочный, а не за негодяев убийц. Я ни за кого. Потому что все они чудаки, и каждый чудит по-своему. Но литературный образ Ставрогина или даже суетящегося Петруши куда эффектней сомневающегося в столь понятном вопросе (можно ли убивать старушек ради общественной пользы?) Родиона Романовича. Именно литературный образ: раз уж мы перешли от истории и политики к литературе.

Роднит эти разные персонажи одна всенепременная идея Достоевского. Идея, которая не покидает писателя никогда. Мысль, которая, по его мнению, пусть не сразу, но всех излечит и оздоровит. Всех: все русское общество. И Раскольникова, и Ставрогина, я уж не упоминаю остальных, Федор Михайлович настоятельно призывает бросить заниматься ерундой и немедленно отправляться искать бога. И если Раскольников как будто бы встает на правильный путь, то Ставрогину такое не удается. Он пытается (в главе "У Тихона"), но ему это явно не под силу. Быть может, потому, что он действительно человек другого времени, и догмы XIX столетия на него перестают действовать? Пусть он герой со знаком минус, но это может быть его реакцией на выпадение из времени. В нем более, чем в других участниках трагедии, видны черты прежде всего свободного человека. Человека из будущего свободного общества. Не того, которое хотел создать Петр Верховенский практически, а Шигалев сотворил в теории, а настоящего, хотя бы такого, как сейчас на Западе. В нем ведь тоже остались не совсем положительные граждане... Впрочем, оставим подобные фантазии и вернемся опять в нигилистическую среду.

Христианство, которым сплошь пропитана русская литература XIX века и, конечно же, творчество Ф. Достоевского, запустило свою руку и в роман о революционерах. Всякому нерелигиозному человеку осознавать такое несколько неприятно; объяснять почему - явно излишне. И все же попробую. Вот представьте: кучка молодых граждан, у которых бурлит кровь, собираются что-то изменить, т. к. их не устраивает существующее положение вещей. Их будоражат общественные вопросы, а точнее, вопросы, касающиеся поступательного развития общественных отношений. У них есть свой вариант. Они думают, что на данном этапе он лучший. Они, конечно, ошибаются. Но что им противопоставляет Достоевский? Что он им советует? Идите к богу! И это все. Потому что своего политического, экономического или социального плана преобразования общества у него нет. Иными словами, в XIX веке христианская позиция многих писателей была весьма уместна, более того - актуальна. Но каково же это все читать сейчас! В век, пусть не ставший веком атеизма, но все-таки превративший религию в нечто символическое. Сегодня надо действовать более грамотно. Можно, конечно, продолжать поиски всевышнего, но лучше это делать в атмосфере демократии.

В "Бесах" с бунтовщиками справляется реальная, существующая в то время власть. Она почти прощает им их заблуждения (кого-то наказывают мягко, кого-то построже, кого-то воспринимают как невинную жертву фанатизма). Не прощает революционеров автор. Он не желает им зла, но задолго до финала показывает всю обреченность их ситуации, предвидя всеобщее фиаско. Интересным и пророческим остается его решение дать выжить Петру Верховенскому и дать повеситься Николаю Ставрогину. Для Достоевского Ставрогин - воплощение глобального зла, которое должно погибнуть, а Верховенский - лишь мелкий пакостник: он живуч, его убить нереально. Отпуская его, он как раз и дает понять, что корни нечаевщины глубоки и они дадут в скором времени реальные всходы. Русское общество пойдет по кровавому пути революций, далеких по своим целям от буржуазных, западных.

Ну, а смерть Ставрогина, человека более серьезного и разнопланового, нежели Петруша, можно трактовать по-разному. Уничтожение глобального зла - тут я хватил лишнего; это, конечно, супермечта. Хотя Достоевский - большой любитель таких фантазий по уничтожению всего вредного и скверного.

А кто же все-таки важнее для антинигилистического романа: Ставрогин или Верховенский-младший? Думается, что ближе к Нечаеву находится Верховенский, но кто же тогда Ставрогин? С одной стороны, он стоит несравнимо выше всей конспиративной деятельности своих учеников, с другой - его привлекают к этой деятельности в качестве "свадебного генерала". А как еще можно объяснить действия Петра Степановича по вербовке Николая Всеволодовича в свои ряды, пусть даже с условием постановки на руководящую должность? Тут не следует забывать о его былой причастности к "организации". Где-то он уже помогал, о чем-то он знает не хуже других, но членом общества себя не считает. Больше того, Ставрогин предупреждает об опасности, которая грозит Шатову, а чуть позже заявляет Верховенскому: "Я вам Шатова не уступлю". Но потом ему, видимо, становится не до него. Он занят своими бывшими и настоящими грехами и напряженно думает, что же с ними делать. Триста экземпляров его литературных покаяний пока лежат у него в столе и ждут своего часа. Гражданину кантона Ури не до революционной борьбы. Секс в его жизни играет слишком большую роль, а герои с таким пристрастием у Федора Михайловича, как правило, люди дрянные. Вот Раскольников - это добрый человек. Любое упоминание этой щепетильной темы бросает Родиона Романовича во гнев. Призрак антисекса не просто бродит по романам русского гения, он там прочно поселился. Если посмотреть на его книги из сегодняшнего далека, а читатель только так и делает (это литератор вынужден погружаться в нравы XIX века), да еще глазами человека, перелопатившего труды Лимонова, Аксенова, обоих Ерофеевых и т. п., какая же предстанет унылая картина. После нее только и можно вспомнить о православии, пропитавшем насквозь нашу великую литературу и с какого надо края, и с какого не надо.

Таким образом, для нигилистического романа гораздо актуальнее показать в полном объеме фигуру и деяния Петра Верховенского, беса, которому удалось благополучно скрыться от карающей руки закона. Наблюдая, сколь далеки от него все остальные члены "пятерки", можно задаться вопросом, а почему роман назван во множественном числе? Какие из липутиных, лямшиных, эркелей бесы? Руководит и заправляет всем один Верховенский. Они пешки по сравнению с ним. Можно просто - "Бес". Но не будем забывать про Николая Всеволодовича. Он хоть и не подпольщик, но творит зло в своей области. Так что все-таки "Бесы".

Роман очень странно начинается. Основные герои появляются после двухсотой страницы. До этого о них много говорят их родители, как бы подготавливая их приезд. Между Варварой Петровной и Степаном Трофимовичем отношения в высшей мере странные. Двадцать лет эти люди мнутся друг возле друга, не предпринимая реальных шагов к сближению. Автор смакует их бесполость, садясь на своего конька, о котором более говорить просто невыносимо. Идиотское целомудрие двух немолодых людей только расшатывает им нервные системы. Быть может, я смотрю на это слишком прямо и примитивно. Да позвольте! Как же еще можно смотреть на подобные ломки во имя неизвестно чего.

Степан Трофимович - символ погибающего дворянства. Его паразитирование на хлебах генеральши - всего лишь одно из доказательств вырождения. Двести страниц в начале романа Достоевский перемывает ему кости, а четкий портрет мы видим, скорее, в конце книги, когда старик уходит в народ. Наивность, неосведомленность и аристократическая образованность - вот что представляет собой так и не нашедший себе применение Верховенский-старший. Многословие автора, особенно в начале хроники, крайне усложняет дальнейшее понимание событий. Любого другого романиста, позволившего себе подобным образом испытывать терпение читателя, давно бы смешали с грязью, но Достоевского у нас принято только хвалить. Сперва Пушкина, а потом сразу же и Достоевского, ну и, естественно, Льва Николаевича. Меж тем, читая его психологические тексты, начинаешь понимать, что он просто не заботился о их внешней стороне. Для него было главное проговорить свою суперидею, а как это будет выглядеть, как это будет читаться и восприниматься - это писателю было все равно. О развлекательном компоненте подобной литературы, даже в самой малой степени, говорить просто не приходится.

Но мы совсем забыли о родителях наших революционеров. Варвара Петровна вообще не имеет никакого отношения к основному ядру повествования. Она необходима для хроники провинциальной жизни. Должны же быть показаны подлинные хозяева жизни: без нее тут никак. Анджей Вайда, что меня поразило, обошелся вовсе без нее. В этом нет его заслуги или вины Достоевского; таков замысел последнего. Губернаторша, кстати, Вайде тоже не понадобилась; обошелся одним ее мужем. Достоевский, в свою очередь, делает фон Лембке слабохарактерным типом, клеящим чего-то там из картона. Видимо, это необходимо для демонстрации слабой власти в уездном городе. Реальной власти с ее зорким взглядом и цепкими руками в романе вообще не предусмотрено. Для воплощения идеи автора ее просто не понадобилось. Жандармы появляются в поле зрения крайне редко, полицейское начальство тоже. С остальными представителями аппарата, как мы видим, Петр Степанович на короткой ноге. Государство в "Бесах" появляется только в конце. В остальное же время оно находится где-то на заднем плане и ведет себя крайне пассивно. Все это говорит о том, что роман изначально был задуман не как узкожанровое произведение с антинигилистическим ядром, а как довольно широкая хроника одного городка. Но это не мешает "Бесам" стоять в строгом ряду творений писателей-антиреволюционеров. Одна ли была "пятерка", две ли - это не важно. Широкий размах революционной борьбы показывать незачем (этим займутся позже соцреалисты во главе с Горьким). Для Достоевского главное показать зарождение "заразы". Как и отчего она начинается. Связи Петра Верховенского с "центром" так и остаются загадкой. Если они и есть, то масштабы их ничтожны; больше гонору, который как раз и необходим в одурачивании Кирилловых и Шатовых.

Заканчивая свой текст, я сознательно опускаю множество подтем и характеристик, над которыми можно было поразмышлять. "Рай" Шигалева, патологическая ненормальность Кириллова, заблуждения и просветления Шатова, юношеский фанатизм Эркеля, колебания Виргинского - обо всем этом как-то не хочется упоминать вскользь.

Глубина и сложность романа в целом не вызывает никаких возражений. Жаль только, что подобные вещи приходится в прямом смысле этого слова расшифровывать. Не просто задумываться над их потаенным смыслом, а именно раскодировать, иначе смысл этот останется неузнанным и недопонятым.

www.ijp.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Выпуск подготовлен при поддержке Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств – участников Содружества Независимых Государств (МФГС)

Алан Цхурбаев

г. Владикавказ

ТРЕС АМИГОС

Рассказ

Раньше у меня была такая привычка – давать название каждому проведенному дню. Поздно вечером, когда я ложился спать, я думал о том, что интересного или запоминающегося случилось сегодня, и, в связи с этим, давал дню свое название. Чаще всего получалось что-то типа «день, когда я узнал новый аккорд и подобрал на гитаре «инзе?минау» или «день, когда я сдал последний экзамен и мы напились так, что даже Лене стало плохо». Бывали дни и поинтересней, например, «день, когда меня поймали менты с анашой» или «день, когда Лена бросила меня и ушла к моему другу». Еще был «день, когда я подрался с борцом» (название этому дню я давал лежа на больничной койке).

Если следовать этой привычке и попытаться дать название прошлому понедельнику, дню, о котором я хочу рассказать, то получится нечто вроде «обычного дня, который тебе опять испортили люди».

Я проспал до обеда, а проснувшись, еще долго не мог заставить себя встать. Вообще-то, это нормально, я редко встаю раньше. Зато чаще ложусь позже. Уже три дня я не выходил на улицу и почти неделю не был в душе. Горячей воды в общежитии не было уже с месяц, летом ее просто отключают, так что когда я открывал ящик, где хранил нижнее белье, грязные носки разных цветов выпрыгивали на меня оттуда, как бандиты из леса. Меня это мало заботило, неизмеримо больше на меня давил груз недописанной диссертации, который железными оковами привязывал меня к компьютеру. Все дело в том, что я аспирант и мне нужно до следующей среды написать хотя бы черновик своей работы. Из-за моей безалаберности и неумения что-либо делать в срок, защита откладывалась уже на полгода. Вся эта тягомотина, я имею в виду писанина эта непонятная, (иногда мне казалось, что более бессмысленного занятия, чем наука, просто нет на свете) все это уже начало меня понемногу бесить и выводить из себя. Как раз наступило «стереолето», весь народ потянулся в Кронштадт на опен-эйр, приехал Моби, в Доме Кино шла неделя финского кино, а я сидел за своим гребаным Пентиумом, сконструированным еще на заре компьютерной эры, лицом к лицу со “Столкновением цивилизаций”. И в этот раз я твердо вознамерился его доказать. Вернее развенчать. Не важно. В общем, я только успел сесть в свое футуристическое кресло с чашкой чая в руке и включить ЭВМ, как раздался этот неуверенный стук в дверь. Такой, знаете, неровный, с едва слышным перешептыванием с той стороны и топтанием с ноги на ногу, как будто там стадо эрегированных буйволов с красными глазами. На мониторе только успели появиться знакомые окошки. Я попытался хлебнуть чаю, но он еще был очень горячий. Мне почему-то стало очень обидно за этот чай, вряд ли, подумал я, мне удастся им насладиться, а жаль, хороший вышел чаек, как раз тот удачный баланс между крепостью заварки и количеством выжатого лимона, который не всегда удается поймать. Да еще и из моей любимой чашки, белой, подарок Кати. В общем, когда стук повторился, я встал и, размяв немного мышцы лица, с улыбкой открыл дверь. Вместо буйволов там оказались три овцы:

– Приииииииввввееееееееееееееееееет! А мы в гости. Не ожидал? А мы пришли. А зарос-то как! Ну и душно у тебя! А это у тебя что? Ух, ты! Здорово как! Это ты сам сделал? Прикольно! Ну и душно у тебя! Эй, ну чего вы там стоите? Идите сюда.

Если сравнивать людей с животными, то Маша скорей смахивала на дойную корову перед вечерней дойкой. Пусть это и стереотипное сравнение, но от него никуда не деться, и если бы вы были знакомы с Машей, вы бы со мной согласились. Она раньше жила здесь, в комнате дальше по коридору. Пару раз мы обменивались дисками, после чего она решила, что мы “очень большие друзья”. Хорошо, что не с детства. Ее убийственно широкая и кривая улыбка по 400 раз в день в какой-то момент начала меня преследовать по ночам, поэтому я был немного рад, когда она съехала из общежития. Но друзьями мы остались навеки. И еще одно, не знаю почему, но что меня раздражает в людях, так это их плохое зрение. Такое впечатление, как будто все вокруг разом ослепли. Иногда бывает, разговариваешь с человеком, пытаешься ему что-нибудь втолковать, нервничаешь, переживаешь, а потом понимаешь, что он ведь даже не видит мимики твоего лица! Люди с плохим зрением, они как лягушки, видят тебя, когда ты садишься, встаешь, ходишь по комнате, но как только ты останавливаешься на одном месте и начинаешь говорить, они перестают тебя воспринимать. В общем, добавьте сюда гиперактивность, и вы получите полный портрет Маши. Да, и не забудьте про оранжевый топик.

– А это мои очень хорошие друзья из Саратова. Ну, чего вы там встали-то? Заходите!

Невероятно, но друзья у Маши были везде. Она все время рассказывала мне о своих знакомых, часть из них была поразительно одаренными музыкантами, меньшая часть – художниками, немного, конечно, со странностями ребята, но тоже ужас какие талантливые, кроме того, были, конечно, летчики, молодые преподаватели университетов, два гринписовца в Дании (между прочим, родные братья) и один замечательный скульптор. Помимо этого, она вела переписку с двумя рокерами из Хельсинки, которые присылали ей свои любительские записи, и имела еще парочку пен-френдов за океаном. Теперь в этом списке был и я. Кстати, она обещала познакомить меня со своей мамой, она ей столько про меня понарассказала! Ее мама даже сказала ей, что я необычайно интересный и, главное, талантливый человек.

– Господи! Юля! Олег! Ну, чего вы там? Идите сюда!

Потом началось рукопожатие. Вернее за руку я здоровался только с этим, с Олегом, но он мне чуть ее не отдавил, здоровенный такой детина, Кинг-Конг. Только жутко неуклюжий, не в пример кинолегенде. Двинувшись мне навстречу, он одновременно стукнулся головой о книжную полку и наступил на ногу Юле. Причем это вызвало у него дикий смех с фырканием и разбрызгиванием слюны.

– Олех.

Знаете эти маечки, как будто с отрезанными на плечах рукавами, как у культуристов? Надеюсь, вы их ненавидите так же, как и я. Здоровяки всегда такие таскают. В общем, с Машей они гармонировали. А вот с Юлей начинались проблемы.

Это было существо маленького роста с худыми и кривыми конечностями, мелкими чертами лица, спрятанными за большими стеклами черных профилактических очков. Четкая овальная линия отделяла окрашенную в красный цвет городского загара худую шею от того места, где начиналась бледная впалая грудь, затянутая в нелепый бюстгальтер. Дальше начиналось черное платье.

– Очень приятно!

В общем, перед Йоко Оно у нее было бы немного шансов.

Пока я открывал форточку, они решили сходить в магазин. Недолгие минуты их отсутствия я посвятил медитации. То есть, я сел обратно в кресло, закрыл глаза, расслабился и подумал: «ВАШУ МАТЬ! КАК ЖЕ ВЫ МЕНЯ ВСЕ ДОСТАЛИ! ОТКУДА ВЫ ТОЛЬКО ВСЕ БЕРЕТЕСЬ, СУКИ ПОТНЫЕ! НУ ПОЧЕМУ НА МОЕМ ЖИЗНЕННОМ ПУТИ МНЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ТАКИЕ ПРИДУРКИ? НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ МЕНЯ В ПОКОЕ? ВЕДЬ Я, ЧЕРТ, НЕ ХОЖУ К ВАМ В ГОСТИ! И НЕ НАВЯЗЫВАЮСЬ К ВАМ В ДРУЗЬЯ. ТАК КАКОГО ХРЕНА ВЫ КО МНЕ ЛЕЗЕТЕ?!» Господи, наверное, когда люди на этой планете перестанут ходить друг к другу в гости – это будет идеальный мир. Медитативный ход моих мыслей прервал все тот же неровный стук в дверь.

– А вот и мыыыыыыыыыыыыыыыыы!

В дверях они чертовски были похожи на беспощадных грабителей с большой дороги. Выстроившись передо мной в ряд, каждый из них выставил свое оружие. Приземистая Юля, сжимающая в руке кирпич в виде здоровой буханки серого хлеба. Переросток Олег с гигантской пластиковой бутылкой пива в огромных лапах. А посередине, раздавливая улыбку о зубы, стояла Маша и протягивала вперед кривую, как турецкий меч, палку “краковской”.

– Держи!

Потом они уселись на мою кровать, и Маша начала здоровыми кусками нарезать колбасу.

– Ну, как ты здесь поживаешь-то? Не скучно? Мы-то по тебе ужасно соскучились, Вадюша тоже хотел приехать, но у него на работе проблемы там какие-то. Вечные у него там проблемы какие-то. То одно, то другое. Ну а ты-то сам как? Рассказывай давай, чего молчишь? А зарос-то как! Небось, скучно здесь тебе одному, вот и не бреешься. А мы вот взяли да и приехали к тебе в гости. Ты рад? Или не очень? А? Ха-ха-ха! Ну, ты умеешь насмешить!

Напротив меня, на моей кровати, сидел Олег. Он хмурился и вертел головой, осматривая комнату. Голова у него была огромная, и я боялся, как бы он не задел ничего. Потом я решил, что пора его потрясти изнутри.

– Ну, как дела в Саратове?

Голова остановилась, но ответ последовал не сразу.

– Ну, нормально.

– Здорово.

– Чего?

– Хороший город, – сказал я громче.

– Ага. Нормальный.

Наконец были подняты стаканы с пивом.

– За встречу!

Я сделал глоток. Это было “Ленинградское”, самое дешевое пиво, что продавалось в магазине. Такими же были колбаса и хлеб.

– Боже мой, это так поразительно, что мы сейчас все здесь сидим, пьем пиво, и все мы вместе. Здорово! Просто не верится!

– Точно!

Все взяли по бутерброду. Я отказался. Пиво хоть и было мерзким, но, по крайней мере, его не нужно было жевать.

– Может, все-таки сделать тебе?

«Минет?» – подумал я про себя и на всякий случай ответил:

– Нет, спасибо. Сыт по горло.

Колбаса исчезала с тарелки очень быстро, и меня это радовало. С детства противно смотреть на эти белые кружочки. В общем, когда они набили свои шлаковые желудки, начался второй акт. Это было ужасно. Пока их кривые рты были набиты колбасой, все было относительно сносно, но тут они объявили, что они еще никогда так не объедались и принялись пачкать мои салфетки. Вот после этого и начался фонтан словесного безумия. Первым выступил Олег:

– А у вас тут «авторадио» есть?

– Точно! Музыку надо включить. У меня классный диск с собой. Это наши, саратовские ребята. Классный музон такой. Просто супер! Во, держи!

Мне пришлось тянуться к магнитофону и вытаскивать оттуда диск (который я не менял уже пару дней), чтобы послушать их «суперский музон». Когда диск заиграл, раздалось дебильно-депрессивное пение каких-то саратовских тинейджеров. Что-то там о суровой жизни подростков на окраинах города, потом что-то о наркотиках, я не особенно вслушивался. Они начали нести какой-то бред о своих знакомых, не особенно вдаваясь в то, что мне это совсем не нужно. Я лишь изредка кивал головой и злился на себя за то, что не могу их просто выставить за дверь. В общем, это становилось невыносимым, Маша болтала без умолку, но тут как раз закончилось пиво, и я предложил сходить в магазин. Вообще-то я хотел пойти сам, но Маша ни за что не хотела меня отпускать. Мы какое-то время спорили, и в итоге со мной пошла Юля. Логики в этом не было никакой, просто она сказала, что «не прочь пройтись». Что ж, с радостью, чуть было не ответил я, но вовремя спохватился. По дороге мы молчали. Я подумал, что лучшим выходом отгородиться от всех них будет алкоголь, и в магазине я накупил целый пакет пива. Потом мы вышли, и Юля совершенно неожиданно предложила распить одну бутылку на улице. Я согласился, не думая. Мы сели на грязную лавку, я открыл бутылку ее зажигалкой и только тогда подумал, что надо будет о чем-то с ней говорить. О ее родителях, о первой, плохо оплачиваемой работе, о младшей сестре, которая приходит со школы вечно пьяная. Но после пары вступительных фраз и глотков она завела разговор о другом.

– Тебе не кажется, что Маша немного… извини, что говорю тебе это, но тебе не кажется, что она немного навязчивая?

– Ничуть, – сказал я как можно искреннее и подумал, к чему это она?

– Просто иногда мне кажется, что она ведет себя как-то глупо, я даже не знаю в чем, но мне бывает как-то неудобно за нее.

– Да нет, все в порядке. По-моему, мы отлично проводим время.

– Значит, мне показалось, что ты чем-то расстроен?

– Ну, конечно, тебе показалось, – я все больше терялся в догадках и, чтобы не показать вида, отхлебнул пива. Оно было горьким.

– Просто ты все время молчишь, а она говорит и говорит. Мне кажется, тебе скучно.

– О, нет, нисколько, – я отхлебнул еще и отдал бутылку ей. Она сделала несколько глотков и вдруг спросила.

– Как ты думаешь, она лесбиянка?

– Кто? – спросил я и начал вертеть глазами, как плохой актер.

– Маша.

– Вообще-то я не думал об этом. Тебе лучше знать – вы подруги. А почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, она хочет меня.

– И что?

– Я не люблю лесбиянок.

Тут я совсем запутался. Я не понимал, зачем она мне об этом говорит, и не хотел принимать участия в их дешевых играх. Я подумал, что в комнате будет безопасней, и предложил Юле вернуться. Но перед этим я еще раз заглянул в магазин и, находясь в недоумении от разговора с Юлей, купил бутылку водки.

– Вам маленькую?

– Мне литровую.

Водка называлась «Матрица», и мне почему-то стало противно. День закончился, даже не успев начаться, подумал я. На обратной дороге, гремя алкоголем, я представлял, что, открыв дверь, мы застанем Машу и Олега в моей кровати, целующимися своими жирными от колбасы губами, и прибавил ход. Юля плелась сзади меня и строила из себя мечту всех лесбиянок или что-то в этом роде.

– Ну, блин, наконец-то! Вы где пропадали? Мы уже тут с Олегом о чем только не поговорили! Так скучно было без вас…

Боже мой, видели бы вы, как эти два придурка радовались одной бутылке водки. То есть, как они пытались это скрыть.

– Мне совсем чуть-чуть. Вот столечко. Ой, нет, это много.

– Пей! – ответил я строго.

Кажется, я и себе налил со зла слишком много, потому что, когда я допил свой стакан, я понял, что надо было прихватить в магазине колу. К колбасе я решил не притрагиваться ни за что. Тут я вспомнил про свой чай. Взял чашку и с каким-то сожалением, как будто прощаясь с этим днем, сделал глоток. Чай оказался холодным и горьким. Почти как пиво. Придурки продолжали мне что-то рассказывать, а я полез в пакет за «Балтикой». И налил еще водки. Маша пила водку из единственной рюмки, которая у меня имелась. Две другие я разбил со злости в коридоре, на свой день рожденья, когда под утро в дверь постучался Вова, этот чудак из Мурманска, сосед из комнаты напротив, и сказал, что мы мешаем ему спать. Не знаю, из-за чего именно я рассердился, но я сделал то, что сделал. Вторую рюмку я бросил ему об дверь. Мне стыдно. На следующий день он написал на мой факультет жалобу. У нас всегда были натянутые отношения. Боюсь, что если так будет продолжаться, на мой следующий день рожденья он получит третьей рюмкой по лбу. А пока из нее пьет Маша.

– Ой, горько-то как! Огурчиков бы сюда! Ха-ха-ха! Ну и весело у тебя здесь. Вот Вадюша расстроится, когда я ему все расскажу.

Олегу достался граненый стакан. Это я ему его дал, мне показалось, ему к лицу. Стакан достался мне от прежнего хозяина комнаты, который говорил, что сам не знает, откуда он здесь. Наверное, это такой общежитский стакан, который всегда одалживают соседям, когда те гуляют, а потом забывают, потому что не жалко. Так он переезжает из комнаты в комнату. Кто-то делает в нем быстрорастворимый суп, кто-то держит в нем ручки и зубную щетку. Когда-нибудь после очередной пьянки нетрезвый аспирант-очкарик нечаянно столкнет его со стола и, поленившись убрать осколки сразу, наутро поранит о них ногу, отчего пропустит важную лекцию о перспективах оптического волокна на рынке Интернеттехнологий. Но в данный момент в нем плещется водка. Олег воротит нос и подносит его ко рту.

– Дай бох! – он со стуком положил стакан на стол и закусил серым хлебом. – Да, огурчики бы не помешали.

Выбор посуды для Юли был случайным. Тем не менее, мне показалось, что изуродованная металлическая кружка будет ей кстати. Такая же помятая, с кривой ручкой. Иногда я делал в ней быстрорастворимый суп, поэтому, когда Юля поднесла ее к губам, мне стало немного не по себе.

– Можно мне запить твоим чаем? – вот дерьмо, подумал я, кажется, она хочет здесь все запачкать своими губами: – Держи, конечно.

Я пил водку из пластикового стаканчика. У него нет своей истории. Знаю только, что когда я пью водку из одноразовой посуды мне всегда кажется, что сегодня я напьюсь в говно. И я редко ошибаюсь. Особенно, когда мешаю с пивом.

– А тебе не будет от этого плохо? – Маша решила позаботиться о моем здоровье. Я хотел ей ответить, что хуже, чем сейчас, мне уже не будет, но опять не решился: – Что ты, Маша, киборгам не бывает плохо.

Я продолжал наливать, не делая долгих перерывов и очень быстро почувствовал, как пьянею. Настроение стало улучшаться. Лица вокруг меня постепенно стали сливаться в одну уродливую улыбающуюся физиономию. Я начал много болтать. Мне это не нравилось, и периодически я заставлял себя молчать, но получалось все хуже. Я нес всякую чушь, а эти дебилы смеялись, как в цирке. Сначала я забыл, как зовут Юлю, и стал просить у нее паспорт. В ответ она отпустила пошлую шутку о том, что паспорт бывает только у мальчиков. Тогда я с удивленным видом запустил руку в штаны и объявил, что мой паспорт на месте. Согласен – тупая шутка. Но все просто загнулись от смеха. Я еще добавил, что иногда пользуюсь загранпаспортом. Улыбка вокруг меня становилась все шире. Я опять пошел за водкой. Один. Вернулся почему-то с огромной бутылкой «Капитанского джина». После этого события стали развиваться как говно в миксере. Джин пили со спрайтом. Я – по-прежнему с пивом. Настроение все поднималось. Юля почему-то стала громко материться. Я высыпал на пол содержимое ее сумки. Запомнился презерватив. Олег продолжал смеяться. Начали собирать сумку. Разлили пиво. Маша пыталась сказать тост. За встречу и за этот чудесный вечер. Я смял в кулаке пластиковый стаканчик. Джин потек по руке и на джинсы. Юля стала вытирать платком. Я выпил из горлышка. Зашла Марина с четвертого, хотела забрать своего Буковского. Заставлял ее пить. Она отказывалась. Отпустил ее домой. Буковского не отдал. Юля увидела гитару и стала просить спеть. Другие присоединились к просьбе. Я взял гитару и стал рвать струны. Успел только две. Олег забрал. Юля заткнулась. Маша расстроилась. Чтобы не расстраивалась, сыграл на оставшихся четырех. Сочинял на ходу. Что-то пошлое. И про Саратов. Все опять смеялись. Дружно выпили. Мне показалось, что я слегка протрезвел. Под общей улыбкой стали проявляться Машины сиськи. В голову полезли мысли. Юля вовремя налила, и я забыл про сиськи. У Юли их не было. Я вновь опьянел. На глаза попали Юлины подмышки. Здоровые круги пота на черном платье. Подумал, у Юли подмышками можно душ принимать. Полез открывать окно. Заметил, что уже темно. Настроение начало портиться. Под окном сидели курсанты с гитарой. Пели про войну. Послал их нах. Получил в ответ. Маша с Юлей тоже послали курсантов нах. Олег смеялся. Курсанты расстроились и ушли. Пришла комендантша. Очень хотелось послать ее нах. Вместо этого пообещал не материться. И чистить зубы. В доказательство сказанного взял с полки мыло и начал его есть. Затошнило. Пошел в умывальник прополоскать рот. Встретил Вову, соседа. Поздоровался. Держал себя в руках. Настроение совсем испортилось. Вернулся в комнату. Три дебила смеялись непонятно чему. Захотелось сделать гадость. Не найдя огнетушитель, начал поливать их пеной для бритья. Жилетт. Под Олегом сломался стул, и он с шумом упал на пол. Я допил из горлышка джин. Маша не затыкалась. Юля твердила, что хочет пить еще. Я взял у нее полтинник. Пошли с Олегом за алкоголем. Издалека увидели курсантов с гитарой. Хотели вломить им, но решили не рисковать. Пошли в другой магазин. Купили «Невское». Шесть банок. И сигареты. Денег не хватило. Пообещал принести завтра. Знакомый азербайджанец. На полпути вернулись. Взяли еще по банке джин-тоника. Выпили по дороге. Много говорили. О чем, не помню. Перед входом выкурили по сигарете. Я вспомнил, что не курю. Меня замутило. Поднялись в комнату. Я зашел первым. Маша лежала на моей кровати. Юля лежала рядом с ней и целовала ее в губы. Своими здоровыми руками Маша трогала бледную и худую задницу Юли. Задница светилась как луна. Как две луны. Из-под задранного оранжевого топика на нас с Олегом, как два косых глаза, смотрели две, развалившиеся в разные стороны Машины сиськи. Они быстро сели на кровати и одернули одежду. Рожи у них были в этот момент одна тупей другой. Я вышел из комнаты, в голове у меня вдруг стало все кружиться. Я сделал несколько неуверенных шагов в сторону умывальника и, склонившись над металлической раковиной, выблевал все, что накопилось в моем желудке за день. Не много же там всего было.

После этого я уже ничего не помню. Проснувшись на следующий день, я боялся открыть глаза. К счастью, в комнате никого не было. Я лежал на смятой постели в одежде и ботинках. Неимоверно болело все тело. Пол был заставлен пивными бутылками и банками разной масти. Гордо на их фоне высились две литровые бутылки водки и джина. Меня опять затошнило, и я потянулся за чайником. Воды в нем не оказалось, но с неожиданностью для себя я обнаружил у кровати трехлитровую банку из-под огурцов. Напившись рассола, я с трудом заставил себя раздеться, залез под одеяло и снова заснул. Вечером зашел Вова, сосед из комнаты напротив. Он сказал, что нашел меня вчера спящим на полу в мужском туалете, возле раковины. Тогда он выгнал моих гостей и помог мне дойти до комнаты. Я поблагодарил его. Чуть позже я решил, наконец, встать и убрать в комнате. Я мыл пол и с ненавистью оттирал со своих чашек следы дешевой помады. Фрагменты вчерашнего дня кусками всплывали в памяти и разрывались в голове, причиняя сильную боль. Была уже ночь, когда, наконец, в комнате не осталось ничего, что напоминало бы мне о вчерашнем визите, и я вновь завалился спать. Следующий день был средой – днем сдачи диссертации. Я лежал, накрывшись одеялом с головой, проклинал себя за слабоволие и чувствовал себя ни на что не годным подонком. Но тут зазвонил мой телефон, и я услышал в трубке строгий голос своего научного руководителя. На этой неделе его не будет. Подготовить диссертацию к следующей среде. Конечно, к среде все будет готово. Я положил трубку, и мне показалось, как будто он следил за мной эти два дня. Стыд и позор аспиранту третьего курса. Я подумал об этом немного, а потом послал все к черту и пошел на кухню ставить чайник.

www.ijp.ru

Интернет-журнал Пролог. Текст

Алиса Чопчик

г. Кишинев (Молдова)

Я – ДЕРЕВО. Я – СТЕКЛО

Повесть

(Продолжение. Начало в №164 от 2016-03-15)

ДИМА

– Да я тебе говорю, это бомба! Ты веришь мне? И девочки там – что надо! Идем. Ты, наверное, в своем Днепродженске ничего и не видел.

– Днепродзержинске.

– Ну, да-да. Так что?

Саша нетерпеливо стоял на месте, порываясь поехать в клуб. У него горели глаза от предстоящего веселья, растрепалась шевелюра, и ноги уже подергивались, будто он собирается сейчас же начать танцевать.

Мы были знакомы с ним всего месяц, но он уже дюжину раз успел пригласить на какие-то вечеринки и «посиделки» с выпивкой и громкой музыкой.

– У меня нет денег.

Саша скривился в разочаровании.

– Совсем?

– Совсем. Я на мили.

– Очень жаль, – он покачал головой, глядя на меня. – Неужели совсем нет? На что-то же ты живешь.

Я почувствовал раздражение от его настырности и, нахмурившись, ответил:

– Вот только не надо лезть ко мне в карман, ладно?

Он поднял руки вверх и рассмеялся.

– Прости, прости. Не надо злиться. Просто там и вправду весело. Я конечно и так туда пойду, но хотелось бы, что бы и ты тоже.

Саша выдержал паузу, а затем добавил:

– Понимаешь?

Я вспомнил просьбу мамы не тратить деньги понапрасну, но энергичность Саши уже успела передаться мне. В этот момент не было желания сильнее, чем согласиться, поехать, не думая о деньгах и заботах, но голос матери, беспокойный и смущенный, всплыв в воспоминаниях, снова отбросил эту затею.

– Понимаю, – раздраженно ответил я, злясь на маму и на себя, и на бесконечную, осточертевшую мне бедность. – Но что прикажешь делать? Потратить все деньги и потом не иметь ни гроша?

Саша понимающе закивал головой и на минуту задумался.

– Знаешь, тебе не так уж и много нужно денег, – помолчав, сказал он. – А если позже они вдруг тебе понадобятся, я с радостью их одолжу. Ну, так что?

Мысль о том, что придется одалживать деньги, не очень радовала, но успокаивала. В случае затруднений я всегда могу обратиться к Саше, и родители не узнают о моем расточительстве. Тем более, если я один раз позволю себе лишние траты, ничего страшного не случится. В следующие дни буду брать в университет еду с собой, а на метро много денег не надо.

– Хорошо, – поразмыслив, кивнул я. – Давай только заедем домой за деньгами.

Саша улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

– Вот это я понимаю! – рассмеялся он.

Перепрыгивая через ступеньки, я поднялся по лестнице и зашел в комнату. Теперь она выглядела намного уютней с моими вещами и всегда распахнутыми шторами. Взяв из-под матраца почти все деньги, я тут же спустился вниз. В этот момент в дом зашла Надя. Она мимолетом посмотрела в мою сторону и тут же отвернулась.

– Привет, – сказал я.

Надя опять взглянула на меня и еле заметно кивнула. Ее лицо не выражало совсем никаких эмоций, застывшее, оно напоминало маску.

– А тебе разве можно выходить одной на улицу? – спросил я, вспомнив, что тетя Марина ушла с утра и похоже не возвращалась.

– Ты что думал, – сказала она скучающим голосом, – что меня держат в клетке в смирительной рубашке?

Надя замолчала, прислушиваясь к чему-то, а потом тихо добавила:

– Я дома. Здесь я дышу свободно.

Она посмотрела на меня затуманенными глазами, и больше не двигалась и не говорила. Когда я уходил, она продолжала стоять, напоминая статуэтку.

В клубе я оставил денег куда больше, чем планировал. Оказалось, у Саши их было немного, и все он потратил на какую-то «сногсшибательную красотку», которая любит дорогие коктейли, но которая в итоге не оценила его двусмысленных намеков на продолжение. Он попросил угостить его несколькими стопками водки, чтобы «залечить разбитое сердце», заверяя, что позже, он, конечно же, все вернет и даже с процентами.

В этот вечер Саша раздражал куда больше, чем обычно, но настроение было хорошее, и поэтому я не слишком обращал внимания на его выходки.

Наутро же, проснувшись возле унитаза и заметив тетю Марину, с недовольством стоящую у порога со стаканом в руке, я подумал, что вечер не стоил таких денег и подобного стыда.

Я проспал до обеда, время от времени просыпаясь с острым чувством разочарования и сожалением о потраченных деньгах. Проснувшись окончательно, я спустился вниз и еще на лестнице услышал голос тети Марины:

– Ты слышала, что сказал доктор. И мне глубоко наплевать, что ты думаешь на этот счет!

– Не буду, – бесцветным голосом ответила Надя. – Утонувшая Девочка говорит…

– И на то, что говорит… «Утонувшая Девочка», мне тоже глубоко наплевать!

Тетя Марина заметила меня и, вздернув подбородок, сказала:

– Ах, это ты, Дима. Ну что ж, с пробуждением.

Я хотел поздороваться в ответ, но она уже успела отвернуться и заговорить с Надей.

– Если ты сейчас же не выпьешь эти чертовы таблетки, клянусь, я впихну их в тебя! Или ты сомневаешься?

Надя прижалась к столешнице, и покраснела. Вся ее твердость исчезла, а голос стал еще более неживым.

– Нет, не сомневаюсь, – ответила она, не поднимая глаз.

– Вот и отлично. Еще раз выпьешь вечером, я прослежу.

Когда Надя запивала таблетки, пластмассовый стаканчик в ее руках дрожал.

– Почему ты не хочешь принимать лекарства? – спросил я.

Надя вздрогнула, не ожидая, что я к ней обращусь, и от моего взгляда еще больше покраснела, хотя глаза ее продолжали оставаться такими же стеклянными. Она хотела что-то ответить, но ее перебила тетя Марина:

– Кого интересует, что ей там наговорили ее несуществующие голоса! Хотя Надя слушает их, а не меня, свою маму!

Тетя вздохнула и уже спокойным голосом продолжила:

– Надя болеет, Дима. Что ты хочешь услышать от шизофреника? Что это «Старикашка» сказал ей порезать вены? Что это «Утонувшая Девочка» не дает ей принимать лекарства или что она бьет посуду, чтобы голоса перестали кричать?

Надя, притихнув, слушала тетю Марину, и ничто не выдавало ее состояния: руки, словно не принадлежавшие ей, свисали с плеч, лицо, точно воском залитое, не выдавало никаких эмоций, и только глаза, теперь не стеклянные, а внимательные следили за матерью.

– Она как ребенок, – снова заговорила тетя Марина. – За ней нужен глаз да глаз, ведь она ничего не понимает: все слишком для нее сложно. Вот только если бы Надя не упрямилась, если бы дала мне самой о ней позаботиться, без возражений, все было бы иначе.

– Я так не думаю.

Тетя Марина улыбнулась, раздраженно скривив губы, и с издевкой спросила:

– Неужели? Так, значит, ты лучше меня знаешь?

– Нет, конечно, нет. Куда же мне до вас, тетушка?

Я рассмеялся, но она в ответ вспыхнула, резко выпрямила плечи, и уже собиралась что-то сказать, но я опередил ее, продолжив:

– Просто мне кажется, что если Надя может сама гулять на улице, то в состоянии есть с обычной посуды. Можно ее просто попросить, и она тогда уж постарается не слушать голосов. Да, Надя?

Надя посмотрела на меня долгим, осознанным взглядом и кивнула.

– Не нужно меня учить, ясно? Ты ничего не понимаешь, совсем ничего!

Тетя Марина стукнула по столу и, нахмурившись, покачала головой.

– Не ожидала от тебя, Дима. Думала, ты будешь помогать, а не критиковать. Да если бы ни я, Надя не слезала бы с таблеток. За все время, что она была дома, у нее всего раз случился психоз. Ты не знаешь, что это такое, не знаешь, на что мне приходится идти, чтобы у нее продолжалась ремиссия. Так что не надо говорить, что делать, а что не делать! И хамить мне не надо, племянничек.

Голос тети Марины хлестал словно плетка, резко, грубо, бескомпромиссно, и я ощутил двоякое чувство: раздражение и невольное восхищение за ее решительность и твердость.

– Простите, – сказал я. – Я не хотел вас обижать.

– Чего это мне обижаться? – ответила тетя Марина, еще больше вздернув подбородок. – Просто не лезь не в свое дело.

Надя, наконец, отошла от столешницы, напомнив о себе. Она прошла мимо нас и легла на ковер в коридоре, свернувшись калачиком. Я посмотрел на тетю Марину, и ее взгляд, устремленный на меня, как бы говорил: «Ты ничего не понимаешь, она – тоже».

НАДЯ

Я лежала на полу полдня, и видела перед собой ноги, ноги, ноги. В носочках, в тапочках, босиком. Я видела каждую ворсинку, каждую пылинку, упавшую на ковер, и эта близость, ощущение опоры подо мной и за спиной, давали мне спокойствие. Я понимала, что это, возможно, выглядит странно. Конечно, понимала, не настолько же я безумна! И все же... и все же. Как там было спокойно!

Голоса в голове ругались, царапались, сжимали от злости органы. Я чувствовала, как они копошатся внутри меня, будто огромные черви, терзают сердце, пытаются вырваться из плена.

Я не знала, принадлежит ли мне собственное тело; мысли, что водопадом возникают в голове, действительно ли мои, а не впихнутые кем-то; чувства, что ураганом сметают прежние, только что испытываемые, эмоции, не навязаны ли мамой или докторами или Димой, да кем угодно. Я ничего не знала, и от этого было страшно.

Я лежала на полу, но иногда уносилась прочь от реальности к другой, более реальной. Туман сгущался, становился плотным, осязаемым, в то время, как действительность теряла четкость и объемность. Все виделось в каком-то искаженном виде, каждое движение удлинялось, делилось на фрагменты. Мама шла от комнаты в комнату целую вечность, а говорила так быстро, что смысл было невозможно уловить.

Я тонула в океане эмоций: в страхе и радости, в злости и равнодушии, в отчаянье и умиротворении.

– Да пропади все пропадом! – воскликнула мама, уронив кастрюлю.

Раздавшийся звон можно было сравнить со звоном колокола, а то и громче, и от этого звука кожа стала гусиной, и волосы встали дыбом. Когда до меня дошел смысл сказанных слов, я вскочила и закричала, потом снова упала, сжавшись в стену, и снова вскочила. Мама выбежала из кухни, и Дима поспешно спустился с лестницы.

– Что с тобой? – спросили они, но я не могла ответить. Я уже забыла почему, но знала, что пропаду, должна пропасть, а куда и кто мне велел – не имело значения.

Звенел колокол, тряслись стены, и голоса кричали в голове. Я видела, что мама волнуется, и от этого Утонувшая Девочка закричала еще сильнее:

– Ты расстраиваешь ее! Ты виновата! Когда же ты перестанешь создавать всем столько проблем? Всем стало бы легче, если бы ты пропала. Пропади, Надя! Пропади!

И Женщина заливалась слезами:

– Я устала! Хочу слоновое сердце! Хочу заживать как собака!

– Хочу слоновое сердце, – повторила я за ней. – Хочу заживать как собака. Хочу…

Дима подхватил меня на руки и отнес в комнату. Он присел на край кровати и стал придерживать за руки, несильно, но достаточно, чтобы я не смогла вырваться.

Кто-то закашлял, и запахло пеплом. Это пришел Скелет. Я никогда не видела его, но слышала каждое движение.

Он подошел ко мне, бренча своими костями и шелестя плащом, закашлял, и пепел упал на волосы, и запах сожженной души заполонил комнату. Затем он нагнулся и вцепился в мое сердце. Оно трепетало в его руках и билось в агонии, и он вырвал его из груди, и кровь, такая горячая, начала стекать с раздробленных ребер.

– Надя, – услышала я. – Надя, посмотри на меня. Ты слышишь? Кивни, если слышишь.

Я кивнула, но слезы брызнули из глаз.

– Хорошо, тогда слушай. Как-то раз мы с братом пошли на озеро. Это было примерно пять лет назад. Я тогда очень злился на него, потому что хотел пойти с друзьями на вечеринку, а вместо этого должен был сидеть с ним. Игорь не замечал моего настроения, он прыгал и скакал вокруг меня, говорил, как он рад и как ему весело. А я в это время думал только о том, что не хочу быть здесь, и почему это я должен отдуваться за родителей, это же не мой ребенок.

Я разрешил Игорю пойти купаться у берега, а сам лег на пляже, продолжая думать, какой же я несчастный. Я думал и думал, злился на все на свете, пока не понял, что не вижу брата. Сначала я просто окликал его, потом подскочил и стал громко звать по имени, и только тогда побежал к воде и нырнул. Одежда прилипла к телу. Я помню это чувство. Вода была холодная, а я пустил брата купаться.

В тот момент... Знаешь, я никогда так не пугался. Тогда я понял, насколько дорог мне брат, и, наверное, в первый раз искренне подумал, что люблю его.

Я испугался, что Игорь утонул, а потом услышал свое имя. Игорь стоял на берегу и ел мороженое. Какая-та девчонка угостила его, когда он отплыл от меня и не мог уже найти, среди других отдыхающих. Я разозлился, то ли на себя, то ли на него, то ли из-за своей откровенной паники, но потом обнял брата, так крепко, что он выронил мороженое.

Я полюбил Игоря, или понял, что люблю, когда ему было четыре года. И больше не думал, что он обуза, и что он делает меня несчастным.

Я слушала Диму, и незаметно сердце замедлило темп, а Скелет ушел из комнаты и из моей жизни, хотя бы временно. Тихий, спокойный, голос Димы усыпил голоса в голове, а то, что он поделился своей историей, которую он, возможно, никому больше не рассказывал, бальзамом пришлось по моему истерзанному достоинству, и я почувствовала себя нужной.

– Не знаю, почему я рассказал тебе именно это. Наверное, я просто скучаю по нему.

Дима улыбнулся и спросил:

– Как ты?

Я ничего не ответила, чувствуя внутренне опустошение, отчего ни одно слово не приходило на ум, но попыталась вложить в свой взгляд всю полноту своей благодарности, надеясь, что он поймет.

– Ты держишь ее? Держи! – раздался голос мамы. Она зашла в дверь, держа в руках шприц. Он испугал меня, и я стала вырываться.

– Что это?! – закричала я.

Неужели этот холодный и хриплый голос – мой?

– Надя, не двигайся, – ответила мама. – Держи ее крепче.

– Что это? – спросил Дима.

– Успокоительное.

Я хотела спросить маму, почему она никогда не отвечает на мои вопросы, но язык не слушался. Казалось, сердце перестало биться, и реальность еще сильнее отдалилась от меня.

– Как не вовремя, как не вовремя, Надя, – устало проговорила мама, присев на место Димы.

– Почему не вовремя?

– Мне через неделю на работу надо. Я ухожу на сутки. Дед что-то совсем прихворал, надо следить за ним. Ох, не вовремя. А если не пойду, так Иннокентий не посмотрит, что он дружил с моим мужем, и уволит. Он нанимал меня сиделкой не для того, чтобы я четыре раза в год отпуск брала.

Мама покачала головой, но подумав, выпрямила плечи, и глаза ее перестали тревожно разглядывать мое лицо, а уверенно поднялись на Диму. Поглаживая мою руку, она заговорила:

– Придется попросить Валю. Я не оставлю Надю в таком состоянии без должного присмотра.

– Кто такая Валя? – спросил Дима.

– Не фамильярничай. Для тебя Валентина Олеговна.

– Хорошо, – выдохнул он. – Кто такая Валентина Олеговна?

– Медсестра. Мы с ней познакомились в больнице, где я работала. Она сейчас тоже на пенсии. Раньше Валя всегда сидела с Надей, но недавно сказала, что хочет на отдых, устала.

Мама передернула плечами, сжав мою руку.

– Устала, видите ли. А мне на кого Надю оставить? Но, думаю, она согласиться на один вечер.

Голова закружилась и затуманилась, я уже начала проваливаться в сон, но голос Димы вывел из секундного сновидения:

– Может, лучше Наде в больницу лечь?

– Опять ты со своими советами, племянничек, – сказала мама раздраженно.

– Тетушка, – копируя ее интонацию, ответил Дима, – я же как лучше хочу.

– Все тебе смешно, только мне не до смеха. Не хочу я пока, чтобы Надя в больницу ложилась. Может, обойдется еще. Такое бывало. Посмотрим…

Голос матери становился все тише и тише, туман окончательно поглотил меня, и я, наконец, уснула долгим, крепким сном.

ДИМА

Струны звенели, шептали, дрожали, едва я их касался. Затвердевшие кончики пальцев умело перебирали их и зажимали, и мелодия струилась, словно карамель с растаявшего леденца. Тишина наполнялась звуками, такими нежными, даже несмелыми, что мелодия усыпляла. Играя ее, я почувствовал, как расслабляюсь, точно по телу разлили сироп, и начал растворяться. Вокруг, вместе с музыкой, создавалась отгороженная от остального мира вселенная: в ней не было проблем, неразрешенных задач, в ней существовала только музыка.

Мелодия летела, закручивалась, поднималась до вершины и была близка к заключительному аккорду, но стоило, всего на секунду, вспомнить о деньгах, как рука дрогнула, и все оборвалось, будто старческая жизнь. Тишина вновь завладела комнатой, и вселенная распалась, позволив действительности водопадом обрушиться на меня.

Я вспомнил события последних дней, и злость на самого себя и на всех вокруг на мгновение стиснула горло, и желудок скрутился в комок раздражения. Я вспомнил веселые дни кутежа, пролетевшие ночи в клубах и в кино, всех новых знакомых, их пьяный смех и запах сигарет. Я вспомнил, как было весело, и, выпив, каким щедрым я становился.

В воспоминаниях возникло лицо Жени, ниоткуда появившегося парня, как я брал у него взаймы деньги, и с каким серьезным видом он сказал, чтобы я на неделе их вернул.

Я попытался переключиться на что-то другое, начать играть новую мелодию, но пленка воспоминаний уже не могла перестать прокручиваться, и я вспомнил, как бездумно тратил деньги направо и налево, а через две неделе Женя уже вытряхивал из меня долг. Я вспомнил, как прижал к стенке Сашу, пытаясь заставить отдать то, что он занимал. Отчаянье завладевало каждой клеткой тела, и я начал дрожать от напряжения и злобы. Саша, подняв руки к верху, уверял, что вернет позже, обязательно, впрочем, если они мне так нужны, я могу попросить у своих родителей, или у тети.

Но стоило заговорить с мамой насчет денег, как она заверещала, что они уже присылали, что я обещал тратиться только на необходимое, и что у них сейчас нет. А тетя Марина ходила взвинченная и усталая, и я не решался с ней заговорить.

Женя продолжал настаивать, и я, в свою очередь, понимал, что сумма немалая, и нужно вернуть, сейчас же, немедленно, но не знал, откуда их достать.

Я заиграл снова. Злобно дергая за струны, терзал гитару, и не обращал внимания на ее жалобное завывание.

Деньги. Снова эти деньги. Ах, если бы они у меня были, я был бы намного счастливее, и не знал никаких проблем!

Надя сидела в беседке и разглядывала цветы. Она надела несколько мешковатых свитеров, но все равно дрожала под осенним колючим ветром. Ее прилизанные волосы закрывали лицо, кроме шепчущих что-то губ, и прищуренных в настороженности глаз.

– Можно к тебе присоединиться? – спросил я.

Надя не ответила. Дрожа от холода, она продолжала глядеть перед собой. Я вернулся в дом и принес ей плед.

– Как ты себя чувствуешь?

Я задал еще несколько вопросов, но она открыто проигнорировала их.

Злоба из-за денег и долга подкрепилась раздражением из-за ее поведения. Захотелось встряхнуть ее, чтобы она очнулась, и, пытаясь, подавить навязчивое желание, я резко поинтересовался:

– Я покурю, если ты не против? – и, не дожидаясь ответа, зажег сигарету.

Некоторое время я наблюдал за дымом, как он извивается, рассеиваясь на ветру. Когда я заметил, что и Надя наблюдает за ним, протянул ей пачку. Она качнула головой и отвернулась.

Ветер путал ей волосы, они хлестали по лицу, но Надя не обращала на это внимание. Она перестала дрожать, замерла, точно окаменела. От нее пахло немытым телом и чем-то кислым, губы искривились в улыбке, за которой не скрывалось никаких эмоций; только пальцы, скрюченные, теребили золотое колечко с алым цветком, между лепестками которого икрились зеленые камни.

– Что за кольцо?

Надя, казалось, не услышала вопроса, но сильнее затеребила его на указательном пальце, а потом все же ответила:

– Это папа подарил.

На мгновение я ощутил укол совести за возникшую идею, но в голове уже успела засесть бессердечная мысль: «Зачем сумасшедшей кольцо? Оно ведь ей ненужно совсем, а мне бы решило проблему». Я расстроился, что способен подумать о чем-нибудь подобном, и, пытаясь отогнать эту мысль, спросил:

– Вы с папой ладили?

– Да, – не отрывая взгляда от цветов, ответила Надя, – Я всегда хотела быть штангой, как и он.

– Я тебя не понимаю.

Надя пожала плечами и рассмеялась, к чему-то прислушиваясь.

– Слушай, – продолжил я. – а у вас же раньше были деньги, да?

– Моя расплата, – ответила она.

– Деньги – твоя расплата?

Надя посмотрела на меня.

– Раньше были деньги, была и я, а теперь денег нет, и души моей тоже нет. Они говорили, что меня нет без денег. Наверное, они правы.

Она задумалась и добавила:

– Куклы на нитках были правы. Кукла с деньгами осталась без денег и без ниток. Надо было мне стать, как и они, с нитками.

Надя потянулась к цветам и оторвала несколько лепестков. Она поджала губы, и я понял, что она больше ничего не добавит.

У меня не было желания пытаться понять сказанное ею, хватило того, что я понял, что больше у них денег нет, и тогда спросил, не ожидая, что она ответит:

– А ты не могла бы одолжить мне кольцо?

Надя заплакала, снимая его с пальца, и протянула мне.

– Нет, не надо! – воскликнул я, увидев ее реакцию. – Не надо, если не хочешь.

Она покачала головой и насильно опустила его на мою ладонь.

– Возьми. Я не заслуживаю этого кольца.

– О чем ты говоришь?

Я попытался вернуть его, но Надя вскочила и отошла на несколько шагов.

– Меня накажет Утонувшая Девочка, если ты вернешь!

– Кто такая Утонувшая Девочка?

– Она… она соседкой была, когда мы жили еще в городе. А теперь она пришла воспитать меня, потому что папа умер, а я совсем распустилась.

– Почему ты зовешь ее утонувшей? – спросил я, в этот момент, думая совсем о другом: спасительное кольцо жгло ладонь. Я отнесу его в ломбард и смогу избавиться от Жени, а потом пошлю к черту Сашу и все вечеринки, которые кроме долгов и чувства опустошения не приносили.

– Потому что она утонула, когда мне было восемь.

Надя снова задрожала, и страх исказил ее лицо. Она пригнулась, прикрывшись руками, и убежала в дом. Я замер в растерянности, и не знал, что делать: пойти к ней или оставить одну.

За все время, что я прожил с ней, Надя не раз вела себя странно и нелогично. Она могла быть адекватной, а в следующую секунду – полной безумия. Бывало, она мыла руки перед тем, как помыть посуду, иногда целыми днями ходила по дому, не присев ни на минуту, а иногда – неделями лежала в постели, свернувшись калачиком.

Тетя Марина как-то сказала, что с моим приездом у Нади началось обострение, и в тетином жестком взгляде и холодном тоне, я почувствовал укор.

– Может, я и вправду плохо влияю на Надю? – подумал я.

Рука прикоснулась к металлу. Кольцо. Я неровно выдохнул, испытав облегчение: долг будет уплачен, и больше я не поставлю себя в подобное положение, больше такого не повторится.

Деньги снова взяли в плен все мысли, и я сел в беседку, размышляя об обеспеченном будущем.

Валентина Олеговна оказалась грузной женщиной со светлыми волосами, связанными в тугой пучок. Она ходила, переваливаясь с одной ноги на другую, и постоянно о чем-то говорила. У нее был не возрасту тонкий голосок, глаза смотрели искренне, бесхитростно, и говорила она то, что думала, не потому что хотела обидеть, а просто потому, что врать не умела и не хотела.

– … Так что горбиться не надо. Такой красивый парень, а горбишься похлеще моей бабки!

Валентина Олеговна рассмеялась, переключая каналы. Она сидела в кресле, замотанная в плед, и, громко постукивая ложкой, мешала чай.

– Ты вообще как, ладишь с Надькой? – спросила она, немного погодя. – Ты ее не обижай. Надя девочка хорошая, а то, что больная… ну, с кем не бывает.

Я улыбнулся. Мне нравилась Валентина Олеговна, несмотря на ее громкий голос и не прекращаемую болтовню.

– Что-то Надя совсем захворала, ей богу, – продолжала она. – Я с ней здороваюсь, а она выпучит свои лакированные глазенки и смотрит на меня.

– Я думаю, ей в больницу надо.

– Она была, – ответила Валентина Олеговна. – Была полтора года. У нее же все это началось лет в шестнадцать. Бедная девочка, ей богу. У нее были какие-то проблемы в школе, и она пыталась покончить с собой, но Владимир, ее отец, вовремя спохватился.

Валентина Олеговна покачала головой, а затем, сделав глоток чая, продолжила:

– Надя ходила по психологам, вроде все устаканилось. Я к ним на ужин заглядывала, и она была все такой же милой девочкой, и не скажешь ведь, что наркотики-то принимала.

– Какие наркотики? – спросил я, нахмурившись.

– Так ты не знал? – Глаза Валентины Олеговны загорелись от возможности посплетничать. Она села так, чтобы видеть мое лицо, и заговорила:

– Надя несколько лет уже принимала наркотики, до того, как пыталась покончить с собой. Не знаю, что именно. Когда у нее начали проявляться симптомы шизофрении, она вроде как их бросила, но симптомы через время опять появились. Все бы ничего, да только Надя – между нами говоря – узнала, что Владимир изменял Марине, и, что та об этом знает.

– Разве это имеет значение? – сказал я, чувствуя раздражение оттого, что Валентина Олеговна заводит разговор на подобную тему.

– Имеет, – махнув рукой, ответила она. – У Нади от этого первый психоз и случился. Главное Марина простила, жила-поживала с Владимиром, а вот дочка – пережить не смогла.

Она несколько раз цокнула языком, качая головой.

– Надя сбежала ночью, но через время ее задержали полицейские. Она, полуголая, тонула в фонтане и кричала что-то о крокодилах, – Валентина Олеговна вздохнула, замолчав на некоторое время.

– Маринка сказала мне, что Надя постоянно говорила о взгляде Владимира, якобы он ее обвиняет в чем-то. Слышал такое?

Валентина Олеговна скривилась в негодовании.

– Да я не видела еще большего отчаянья и сожаления, чем у него в глазах! – возмущенно добавила она.

Надя спустилась по лестнице. Мы с Валентиной Олеговной следили за тем, как она медленно передвигается, долго смотрит на дверь, и после выходит на улицу, так же не спеша, двигаясь в сторону беседки.

– Она много времени проводит, разглядывая цветы, – не отрывая от нее взгляда, сказал я.

– Раньше Надя разглядывала картины Босха. Даже шизофреникам надоедает одно и то же.

Валентина Олеговна обернулась ко мне.

– Знакомая как-то рассказала – она медсестрой работала в психиатрии, где Надя лежала, – как к Наде пришла Марина, сказать о сердечном приступе Владимира. Когда она рассказала о его смерти, Надя начала смеяться.

Я обернулся и через окно увидел Надю, обнявшую колени. В одиночестве она глядела на цветы, и глаза у нее по-прежнему были стеклянными, и душа ее, казалось, одеревенела вместе с телом. И вправду, – дерево и стекло.

– Она не просто смеялась, – продолжала Валентина Олеговна, – она хохотала. Да, так мне сказали. Хохотала. А Марина ничего в ответ не говорила, просто смотрела на нее и все, а потом залепила такую пощечину, что Надя упала с кровати. Все так всполошились, а Наде хоть бы что: сидит на полу и хохочет, а в глазах слезы стоят.

Валентина Олеговна помолчала и добавила:

– Бедная девочка, ей богу.

– Тетю Марину тоже жалко.

– Она сильная, справится.

Мы замолчали. Тишина снова взошла на престол, и только ветер завывал, стучась в окна. Валентина Олеговна встала со словами:

– Пора ей лекарства принять, что ли.

НАДЯ

Мама сидела в папином кресле и читала книгу. Ее рука машинально поглаживала мою руку. На кухне свистел чайник, было слышно, как Дима хлопал дверцами и гремел кружками.

– Сколько тебе ложек сахара, Надя? – услышала я его голос.

– Она пьет без сахара, – ответила мама. Я молча уставилась на нее, и Старик в голове заговорил:

– Везде этой женщине надо всунуть свой поганый нос. Все ей нужно контролировать.

Его презрительный хриплый голос, порой, сводил с ума. Я закрыла уши руками, но продолжала слышать Старика.

– Ты такая же безмозглая, как и твоя мамаша, – выхаркивая оскорбления, говорил он. – Тебя неплохо бы выпороть, да вот только мужика, который бы это сделал, ты уже свела в могилу.

Я замотала головой, застучала по ней, чтобы Старик замолчал. Мама схватила меня за руку и велела успокоиться. Я попыталась вырваться, но у нее была слишком сильная хватка. Она взглянула мне в глаза и сказала:

– Помнишь, что доктор говорил? Смирись и прими. И сдерживай себя, в конце концов! Ты сильная девочка.

Мама тряхнула меня, дернув за руку, и откинулась на спинку дивана. Книга была забыта.

– Ты сильная, как мы с папой, – тихо добавила она скорее для себя, чем для меня.

Она о чем-то задумалась. Глаза ее затуманились, рука снова начала бессознательно поглаживать меня, но через несколько минут мама вдруг замерла и посмотрела на мои пальцы.

– Где кольцо? – спросила она.

Я подняла руки, чтобы лучше их разглядеть и пожала плечами. Какие-то воспоминания хаотично завертелись в голове. Я помнила, как снимала кольцо, но кому отдала – забыла. Я снова покачала головой.

– Не помню.

– Не помнишь? – язвительно спросила мама, скривив в злобе губы. – Это твой папа подарил его тебе. Кольцо – последнее воспоминание о нем, а ты не помнишь?

Папа. Я вспомнила его лицо, когда он нашел у меня под подушкой травку и амфетамин, когда я очнулась в больнице после попытки самоубийства; вспомнила его лицо при каждом визите в психиатрической больнице. Его обвиняющий, испытывающий, стирающий в пыль взгляд, который преследовал меня по ночам.

Я вспомнила о папе, и заплакала. Он не простит потерю кольца, и что я еще раз его подвела.

Я представила, как он посмотрел бы на меня, узнав о пропаже, и жгучее сожаление начало разрывать грудь. Наверное, никакие слова не умалили бы его.

– Что же ты за человек такой? – рассмеялся Старик. – Как таких земля-то держит! Противно.

Он плюнул мне на ноги и замолчал. Я затряслась, обхватила себя руками и захрипела. Мама обняла меня и тихо спросила:

– Это Дима взял у тебя кольцо?

Два зеленых изумруда, смотрящие с отвращением на меня – вот что пугало меня долгие месяцы в больнице.

Я задергалась и затопала ногами от беспомощности: я ничего не смогу сделать, чтобы искупить свою вину.

– Дима! – ледяным голосом позвала мама. Не дожидаясь ответа, она пошла на кухню и потянула за собой.

Возможно, папа бы покачал головой и ничего не сказал. Он всегда так поступал, когда я в детстве что-то вытворяла, но это молчание действовало куда более пугающе, чем ругань матери.

– Это ты взял у нее кольцо, паршивец? – зарычала мама, точно львица. – Столько лет кольцо было на пальце, и тут появляешься ты, со своими сомнительными дружками, как оно пропадает.

Дима замер с кружкой в руке и смущенно улыбнулся. Его губы, как и руки, дрожали.

– А разве у Нади было кольцо? – спросил он неуверенно.

Мама задрожала от гнева.

– Вот знала же, что не надо было соглашаться на уговоры своей, – она на мгновение замолчала от душившей ярости и добавила, словно ругательство:

– Своей сестрицы. Ничего хорошего не жди от сына такой простушки, как она!

Дима выпрямился и нахмурился. С грохотом, он поставил чашку на стол и сказал таким же тоном:

– Мою маму трогать не надо, тетушка. И ваши обвинения мне неприятны. Вы ничего не знаете и сразу же обвиняете, разве так делается?

Дима неровно выдохнул и продолжил:

– Может, Надя уронила его, или его украли, или оно закатилось куда, а, может… может, она его съела. Кто знает, что она могла с ним сделать?!

Я стояла возле стола и смотрела на свои голые пальцы.

– Ты делаешь несчастными всех вокруг, неужели ты не видишь? – спокойно спросила Утонувшая Девочка, и в ее спокойствии я услышала истину. – Ты – сорняк, который нужно вырвать. Ты – опухоль, которую нужно вырезать. Ты – это ты, и без тебя мир станет лучше.

– Сколько можно ей говорить?! – сказал в ответ Старик. – Нужно просто взять, да порезать этой дуре бесхребетной руки, чтобы знала!

– На твоих похоронах будут плясать и петь. Вернется весна, когда ты умрешь, – все более раздражаясь, заговорила Утонувшая Девочка.

Мама что-то громко сказала Диме, и тот ответил ей, но вместо их голосов я слышала жужжание пилы. Звук нарастал, становился невыносимым, и я закричала.

Дима замолчал и испуганно уставился за меня. В его взгляде я распознала чувство вины, и вспомнила, что это он взял кольцо, но ничего не сказала. Я перестала кричать, убежала на второй этаж и закрылась в ванной.

Тело дрожало крупной дрожью. Голоса в голове кричали и ругались между собой, и мои крики не унимали их.

– Куклы на нитках! – завопила Женщина. – Они хищники, ты – жертва!

– Это отличный шанс убить себя. Перестань дышать, и все. И не дыши, пока не умрешь. Когда умрешь, можешь дышать сколько угодно, – заговорил чей-то лихорадочный голос.

Я задержала дыхание, но голова продолжала разрываться от разговоров.

– Ты виновата. Ви-но-ва-та. Понимаешь? Во всем! – сказала Утонувшая Девочка и захохотала.

– Надя бежала домой и услышала собачий вой. Надя хочет душу, но ее болезнь съела на ужин, так и знай!

– Они хищники, ты – жертва! Но олень отведает кровь волка, пообещай!

Я замотала головой, закрыв уши руками, но ничего не помогало. Казалось, череп трещит от напряжения и вот-вот взорвется.

– Замолчите! – закричала я.

– Надя училась, да не доучилась. У Нади есть мечта, но судьбою ее реализация не дана, так и знай!

– Замолчите! Замолчите! – сжав голову руками, снова закричала я.

Надо было что-то делать, чтобы избавиться от этой какофонии, и я начала биться головой о стену. Боль волной накрыла меня, но я продолжала биться о кафель. Голоса не прекратили кричать. Я не могла больше этого выносить и взяла ножницы, которые когда-то спрятала под раковиной.

Я хотела проделать отверстие в голове, чтобы ослабить давление и, если удастся, выпустить эти голоса. Раскрыв ножницы, я поднесла лезвие к голове и надавила. Кровь пропитала собой волосы, закапала на лицо.

От стука в дверь я вздрогнула и еще сильнее вонзила в себя ножницы. Застучали снова, и я открыла дверь одной рукой, чтобы мне не мешали высвобождать голоса. Но стоило открыть ее, как Дима схватил за руки, а мама отобрала ножницы. Дима дрожал, его ладони были холодными и липкими.

– Ну что же это такое, Наденька, – прошептала мама, оглядывая рану. – Расцарапала себе всю голову.

Она сказала, поглаживая меня по волосам:

– Заживать долго будет, но зашивать, слава богу, не надо.

Мама достала аптечку, усадив меня на край ванны.

– Тетя Марина, ей в больницу надо, – дрогнувшим голосом сказал Дима.

Мама резко обернулась к нему и долго смотрела на него, ничего не говоря. Дима выглядел испуганным и расстроенным, но он выдержал мамин взгляд, и ушел только, когда мама повернулась ко мне и начала о чем-то ласково говорить.

(Продолжение следует)

www.ijp.ru

Смотрите также

• 
  Атеней журнал
• 
  Правозащитник журнал
• 
  Журнал турбо
• 
  Медиаскоп журнал
• 
  Журнал бегемот
• 
  Бегемот журнал
• 
  Журнал колумба
• 
  Журнал таблица
• 
  Журнал кураж
• 
  Журналы правовые
• 
  Журналы мафия